– Нет, дорогая, – машинально ответил я, отплевываясь и дрыгая ногами.
– Арсений, – продолжила она, помолчав, – как вы думаете, Дима любит меня?
– Да, дорогая, – ответил я.
Она еще помолчала. Я растирал нос, натертый неподходящей моему лицу маской.
– Арсений, – в третий раз промолвила она, – у меня на загаре не видны полоски от лифчика?
– Нет, дорогая, – ответил я привычно, думая о своем.
Эти вопросы повторялись каждодневно. Ответы на них я вызубрил и отвечал односложно. Мне было только важно, чтобы Воронкова не поменяла последовательности вопросов, а то могли возникнуть курьезы. Света переменила позу, чтобы равномерно загореть.
– У нас почти не осталось денег. Мы поедем на сафари?
– Чего? – простодушно переспросил я, хотя знал, что такое сафари.
– Ну, на джипе по пустыне.
– А...
– Меня только расстраивает, что надо будет ужинать в какой-то бедуинской деревне.
– Ага, – согласился я, – но поужинать было бы недурно. Воронкова замолчала надолго. Я выбрался на фальшборт и сидел, свесив ноги к морю.
– Арсений, – наконец сказала она после раздумий, – а я правда не очень жирная?
Это была наша последняя предотъездная экскурсия – сафари. Сафари – это поездка на автомобиле по кочкам аравийской пустыни. В джип собирают туристов со всех отелей – больших многозвездочных отелей известных своим умеренным сервисом. Машина бултыхается в барханах поблизости от ровной дороги, чтобы путешественники ощутили всю романтику пустыни. Потом надо просидеть некоторое время в раскаленных песках бедуинской деревни в ожидании скудных развлечений. Под тебя просунут верблюда, который человеконенавистнической походкой проскачет с километр между по-прежнему однообразных, изжелта-коричневых выжженных скал. Мы с Воронковой видели древний колодец – из него нельзя было пить (а очень хотелось), потыкали пальцем в колючку, посидели на коврах с арабами. Арабы для нашего увеселения говорили по-русски: “Ой! Мама! Не могу! Жарко! Уф! Умираю, мама!” – говорили они (прекрасно подражая произношению московской окраины) затверженную когда-то фразу русской туристки и очень смеялись. Мы улыбались скованно, время от времени обмениваясь обрывками этой фразы между собой, потому как джип с водой застрял в барханах, а местное гостеприимство предлагало только маленькие стаканчики нестерпимо сладкого чая. Когда свечерело, нас вывезли на особенно живописное (для пустыни) место и усадили смотреть, как закатывается солнце.
Солнце падало в расселину между скалами, и все вдруг менялось. Менялись цвета, уходила жара, затрещали под камнями насекомые. Какое же, верно, счастье было для египтянина каждое утро видеть своего бога – совершенной формы, обольстительной красоты животворящего Ра. Каждую ночь знать, что Ра вступает в борьбу с чудовищем, поглотившим преисподний Нил, и вставать счастливым, видя, что и в этот раз Ра оттузил Апопа и заставил его извергнуть Нил в положенное ему русло. Я кощунственно думал, как же повезло им, египтянам, с их богом. Как легко было им верить в него, зримого, такого прекрасного, и как же не просто нам с Нашим, Которого уже давно никто не видел, и Которому так бы хотелось сказать все лично, чтобы тебя пожалели, почесали за ухом и сказали, что ты хороший мальчик. Так я сидел, думал, и еще я думал, что мальчик я на самом деле не хороший, а так себе.
Когда небесный Ра покинул свою солнечную ладью и пересел в лунную, нас свезли вновь к бедуинским лачугам, покормили ужином – питательным и вкусным, особенно для нас, изможденных яичной диетой. А потом было шоу. Молодые бедуины били тонкими пальцами по каким-то штукам, которые называются, конечно, не барабан, и пели, судя по мотиву, залихватские песни про свою бедуинскую жизнь. Они плясали в длинных одеждах, которые называются, конечно же, не сарафан, по песку. Они сверкали глазами в языках пламени, а потом запели “Калинку”, “Катюшу” и “Подмосковные вечера”, приглашая к танцу наиболее толстых зрительниц. Я смотрел на них на всех, и вдруг заплакал, сотрясаясь плечами, сам не знаю отчего. Не оттого, что бедуины были такие тощие и ободранные, - не от того, что их пары были так гротескно и несообразно тучны, и не потому, что моя жизнь не удалась, а просто, вдруг заплакал ни с чего. Воронкова положила руку на плечо. Она знала, как это бывает. Она тоже любила невзначай упасть на кровать – и в слезы! Не из-за Димы, не с голодухи, не из-за того, что была разочарована в своих студенческих надеждах, а зарыдать с упоением просто так. Кажется, именно это называется неврастения, и от нее Воронкова тоже принимала пилюли.