Кроме того, если абстрагироваться от комплекса благородства, я еще и злобно не хотел ничего знать о сокровенных переживаниях Марины. Она, в объяснимой настойчивости знать обо мне всё до нитки, притязала на закрытые и опечатанные уголки памяти. Мне казалось, что за дневниковую откровенность девушки мне придется расплачиваться последними и любимыми секретами. Я восставал против этого.
Опять же, насколько я знал Маринин стиль, дневник, всего вероятнее, был написан в традициях женской дневниковой прозы тридцатых годов — короткими экзальтированными фразами. При моем отвращении к Цветаевой — этой гениальной истеричке — я не выдержал бы и пяти минут. Цветаеву я читал мало и знаю ее позорно плохо, но лишь оттого, что всякая ее строчка вызывает во мне что-то вроде спазма желудка. Поскольку Марина была небездарный стилизатор, от ее литературы можно было ждать подобного же эффекта.
— И что? — спросил я, все еще заинтригованный последними словами, — ты нас видела? Он такой — темненький, ну, темно-русый, красивый?
— Не знаю. В черном.
Я закивал.
— Да, он.
Разумеется, Марина смотрела не на Даню. Она смотрела на меня. Но меня это почему-то не трогало, мне льстило гораздо больше присутствие этого экстра-красивого молодого человека. Я гордился, что нас то и дело видят вместе — его подле меня, и всем понятно, что он подле меня ради меня. И я, желая распространиться об этом, повторил в который раз тупо и уже совсем излишне:
— Он очень красив.
— А я вставила контактные линзы, — радостно сообщила она, найдя новую, более интересную ей тему.
Вернулись мы, конечно же, на Арбат, в позднем часу. Я только и предупредил мать, что остаюсь у Марины. Старуха никак наружно не удивилась. Она не докучала мне расспросами ни когда я ушел с Арбата, ни когда я вернулся. Ей была не чужда деликатность.
Ложась в постель, я напоследок провыл еще что-то из «Гамлета». Марина обвила меня руками за ребра.
— Как ты исхудал… — сказала она мечтательно, — ты стал какой-то… Милый. «Милый Арсений Емельянович»…
Я улегся на бок (ни о чем другом речи идти не могло — промокашка, сам понимаешь) и постарался уснуть. Однако вместо сна на меня сошла какая-то тяжелая дрема. Всё мне виделось, как раскрывается лиловый занавес, и я как бы жду, что за ним что-то будет. А за ним снова занавес, опять лиловый, такой же, не из материи, а только из лилового цвета, и он опять раскрывается, а я жду. И так вот занавесы всё раскрывались, раскрывались, а я все ждал, ждал, и уж не знаю, когда здоровая природа победила химию, и я уснул наконец, завершив этот удивительный по своим последствиям день.
Мой Гамлет.
Я вас любил, как сорок тысяч братьев любить не могут.
Ты. «Можно к вам на колени?»
Я. «Я имел в виду — голову к вам на колени…»
Это наша первая встреча.
«Она обнимала меня так, как я всю жизнь хотел, чтобы меня обнимали: крепко обхватив всеми своими членами и сочлениями», — Сеня Ечеистов. Сеня Ечеистов, каким я его знала, — мой Гамлет.
Лето. Арбат. Я бегу к метро — просто девушка хочет поспеть на поезд… (Просто парень с девушкой пришли в парк: «Молли, ты как Снегурочка, сейчас растаешь у меня на глазах». Помнишь? Ну, когда мы в Парке Победы сидели спина к спине? Обращаясь к магической или божественной стороне наших отношений, я все не могла отделаться от мысли, что тебе просто нужно припомнить какую-то мелочь, но очень важную, как волшебное слово. Вспомнишь — и все вмиг кончится, разрешится. Вспомни, и тебе не придется больше складывать свою жизнь из осколков льдинок. И ты морщишь лоб, но бормочешь то ли «готтентот», то ли «терракота», перебирая губами и нервно вздрагиваешь, заслышав за спиною студенческое: «Арсений Емельянович, мы здесь!» «Тапка, перипетия, оранжерея…» Не то! Но это все так — отступление).
Я бегу на работу, бегу, оттого что не могу идти. Я ликую — мне хочется бежать и кричать: «Я люблю тебя; тебя, спящего сейчас, тебя, просыпающегося в десять, тебя, слоняющегося без дела до одиннадцати, когда я, устав от ожидания, уже могу позвонить — нет, еще полчаса». Теперь — выстрел для спринтера:
— Сеня…
— Мариша…
(Мы будем встречаться потом, случайно, на улице. Встречаться — и молчать. Смотреть… долго так, протяжно.)
— Сеня…
— Мариша…
Как герои французского кино.