— Да?.. — растерялся Стрельников, и мне показалось слышным, что у него раскрылся рот и выкатились глаза, — И что теперь?
Тут я стал прощаться, у меня появились какие-то дела, к тому же и у Данечки стояли какие-то занятия, вечером репетиция…
— А ее нельзя съесть… сегодня? — спросил Стрельников, стесненно дыша.
Это было никак невозможно. Времени было далеко за полдень, на промокашку же надо полусутки — это долгое развлечение, да и мне надо отдохнуть от вчера сожранной. Я не только пикировал Данино воображение, но и в самом деле желал отдохнуть. Я размышлял, что, может быть, дня через четыре нам было бы уместно войти в царство грез… А так, устал я, никуда мне ехать не хотелось.
Данечка это понял и понуро положил трубку. «Гордый, гордый», — подумал я про него удовлетворенно и лег с книжкой.
Он перезвонил через двадцать минут.
— Арсений Станислвавович… А может быть, все-таки сегодня? Я договорюсь, меня отпустят…
Нет, нет, — сказал я сурово, — не будьте такой дитятя, надо держать себя в руках. Я говорил взрослым, прописным тоном, откровенно глумясь, и знал, что покуда у меня в очешнике промокашка, мне это будет позволено. Мы вновь пожелали друг другу скорой встречи и положили трубку.
Я взял книжку, и подумал, как же верен оказался мой расчет. Купился, купился на промокашку!
Он позвонил тут же.
— Арсений Емельянович!.. Ну пожалуйста!..
Если бы я отказал в этот раз, он ушел бы в слезы и запой, сломался бы, и его молодая жизнь пошла бы под откос. Я, проклиная малодушие его, свое малодушие, в настроении весьма скверном вернулся на Арбат, к зданию «Садовского дома» — собственности ВТУ.
Он выбежал навстречу в зеленой рубашке, в джинсах на выпендрежных помочах, поздоровался суетливо, не глядя в глаза.
— Ну, где она?
Он очевидно нервничал и не таился этого.
Я медленно и торжественно открыл очешник. Там, располовиненная маникюрными ножницами, лежала амстердамская промокашка — подарок Марины.
— Такая маленькая? — разочарованно удивился он. Видимо, со словом «промокашка» у него были только прямые ассоциации.
Тут же он вновь засуетился.
— Подождите здесь! — сказал он. — Не надо, чтобы нас видели вместе.
Последнее время мы нарочито отчужденно общались на людях, чтобы не давать повода к слухам. К каким слухам — никто из нас не задумывался, но мы говорили «слухи» и у нас были серьезные лица. Однако же наш со Стрельниковым платонический роман был весьма всем очевиден. Как мы ни скрывались, рано или поздно мы оказывались с пивом на «Кружке» по дороге к метро, в виду всех наших желанных и нежеланных знакомых. Даня со своими однокурсниками, которых и вообще не жаловал, стал замкнут и горделиво равнодушен, изменил манеру и стиль речи в ориентире на высокий образец, за что уже не раз слышал свистящие попреки: «Что, зазвездился, Стрельников, зазвездился, что пьешь с Ечеистовым?» — спрашивала его, без расчета на ответ однокурсница Лена Дорохова, с которой когда-то у Стрельникова был «роман».
В слово «роман» Стрельников вкладывал свое, особое значение. Поначалу я решил, что юноша очень влюбчив, потому что слово «роман» повторялось в Даниной речи необычно часто. Однако потом стало проясняться, что под «романом» разумелись две-три девушки, по которым Даня томился безответной подростковой любовью, так же и те, которым, любящим, он не уделял ровным счетом никакого внимания, также и некоторые веселые девушки, с которыми он провел пьяную ночь, неотчетливо помня, как их зовут, и, наконец, девушки, с которыми он повстречался глазами в метро. Все это были Данины «романы». Когда Даня говорил о них, у него, как правило, замасливались глаза и губы складывались в пошленькую целовальную улыбку. Это однако никак не отрицало для меня того, что Даня способен любить и очень, что, по всему судя, у подростка была в недавнем какая-то рядовая, но по праву первенства жестокая трагедия на поле Амура (Даня намекал). Я говорю лишь, что Стрельников смешно использовал слово «роман» в речевом обиходе.
Так что я обоснованно могу сказать — у нас с ним был «роман».
Я остался подле «Садовского дома», вновь раскрыл очешник. Оба кусочка промокашки были совершенно одинаковые, но один от долгого глядения стал казаться больше, и я решил отдать его Дане. Потом я подумал, что это несущественно, что вообще должно быть все равно, кому какой достанется. Я закрыл коробочку и пошел к ВТУ. Там среди прочих я поздоровался холодным кивком и со Стрельниковым (он беседовал с режиссером Муртазовым, постановщиком спектакля «Яма» — про блядей). Стрельников сделал страшные глаза, я двинул бровью, мы сделали всё, чтобы дать понять жадным глазам ВТУ о связующей нас тайне. О Боже, как же наивно мы гордились друг другом! Все наши предосторожности имели целью лишний раз подчеркнуть, что мы с ним «не просто так». Чт o «не просто так» оба в разумение взять не могли, но внутренне пыжились ужасно.