Я вышел вперед, Стрельников следовал метрами пятью позади, но уже на исходе минуты нагнал меня, и мы, все так же в виду училища, свернули в «Степин» садик.
— Ну, давайте скорей, — сказал Даня низким, бархатным, на октаву ниже собственного голосом. Он волновался, и улыбался, а я тянул время, уже с очешником в руке. Я улыбался не взволнованно, говорил высоко и естественно. Я потрепал его по плечу. Я бросил панорамный взгляд на детскую площадку. Я раскрыл коробочку.
Там лежала половина промокашки. В истерическом отупении я вылупился на полпромокашки, лишенный сил, чтобы даже как следует удивиться.
— Здесь только половина… — сказал я, оторопелый.
— А вторая где? — спросил Даня озабоченно. Ему казалось, что целая-то промокашка мала, а есть по четверти казалось ему просто грустно.
Я два раза пожал плечами. Затем, сохраняя наружное спокойствие, я запихнул ему бумажный кусочек в рот и заставил проглотить.
— Она прилипла здесь, — указал Стрельников на кадык, но до того ли мне было! Я вытряхивал наземь портфель. По траве раскатились скомканные носовые платки, надкусанный шоколад, засохшие яблочные огрызки, «Гамлет», презерватив в крошках от печенья, мелочь, будильник, сигареты, китайская авторучка… Но промокашки не было!
— Подождите, — сказал я. Меня лихорадило, я был бледен, — наверное, она осталась там, у ШД.
Мы пошли к ШД и, на глазах режиссера Муртазова, укрощая гнев которого Стрельников умертвил кого-то из мифических родственников, стали ползать по периметру BMW ухи. Немилосердный рок! Ни мой зоркий глаз, ни новые очки Стрельникова с уже надтреснутым правым стеклом не зрели искомого. Я вновь перелистал «Гамлета» — напрасно. Я перетрусил весь убогий скарб — ничего! Наконец, ополоумев, я стал взламывать Робертинин очешник в расчете, что промокашка залетела чудесным образом за подкладку. О бедный дуралей! Ты хотел праздника, и забыл, что цветы наших чаяний срезает садовник-судьба!
— Знаете что… — сказал я пересохшим языком, — Надо пойти к Марине. Она еще не вернулась с работы. Мы успеем. Я возьму у нее еще половинку, она не обидится.
Стрельников поплелся за мной, ожидая увидеть чудеса искусственного рая.
— Рано еще, рано, — повторял я раздраженно, — первые признаки появятся через полчаса.
Я вперед подбежал к подъезду и вставил ключ в домофон.
— Не ходите за мной. Мало ли что. Подождите здесь. Нет, там. Или лучше, вон в том дворе.
Вряд ли я, бессильный бумагомарака, смогу изъявить тебе всю степень удручения от утраты промокашки. День, который я планировал счастливым, оборачивался печальным расстройством. Вместо того чтобы гулять с Даней по словно впервые увиденным аллеям «Коломенского», я обрекал себя сопровождать обпромокашенного, стало быть, вовсе чужого мне мальчика как поводырь. Ах, миленький мой, как я грустил, как я был нервен!
Дома у Марины было не пусто. Старуха Чезалес злобно гладила белье.
— Добрый день, — сказал я, впопыхах войдя в образ Пети Полянского, сумасшедшего художника, моего друга.
— Добрый… день… — просвистела она, извиваясь.
Я, не затрачиваясь в красноречии, подошел к бюро и стал рыться в Марининых бумагах. Где они были? Куда она засунула их, неряха?
Я бесстыдно рылся в кипе целлюлозного мусора, высуня Маринин архив на пол. Под руку попался дневник — к черту дневник. Пачка наших греческих фотографий. К черту фотографии. Письмо покойного Александра из Грузии… Господи прости… К черту Александра. Промокашки! Где они? Они затаились. Они тихонько копошились и пищали где-то в хромированной коробочке, плоской, для визитных карт.
— Ну что? — просипела на беглом серпентанге мадам Чезалес, отворачиваясь от утюга так, что я разом мог обозревать и лик ее и зад, — наступило лето — пора отпусков?
Она вдыхала наш общий кислород, как в астме, задыхаясь от ярости. Марина собиралась ехать в Турцию, и почтенная МАМОЧКА с присущим ей чутьем на гнусность (которым она, замечу в скобках, гордилась), подозревала, что я вернулся присовокупиться к Молли на время поездки.