— Ага, — сказал я рассеянно, выдерживая сценический штамп Пети Полянского. Руки мои бегали в бумагах.
Утюг выпустил пар, мне показалось, что это вздох разгневанной Чезалес.
Я засунул груду бессмысленного хлама назад, и, даже как-то успокоившись об утрате, машинально раскрыл портфель. На виду лежал очешник, снаружи целый, внутри изодранный трясущейся наркоманской рукой. Я раскрыл его — промокашка лежала там.
В своей жизни я не был избалован чудесами, но это было несомненное чудо. «Бес, бес, поиграй да отдай». Я засунул промокашку под язык и, накинув ремешок портфеля на плечо, пошел к выходу.
На пути попалась старуха Чезалес:
— Ненавижу тебя, ненавижу! — визжала она, потрясая предметом домашнего обихода. Кажется, немного еще, и она метнула его в меня, но я знал, что старуха Чезалес — животное скаредное, а оттого не боялся.
— Всего доброго, — сказал я с католичнейшей интонацией и вышел за дверь. МАМОЧКА, не удерживая бешенства, ринулась следом.
— Я доберусь до тебя! Ты еще узнаешь, какова я!.. — раздавалась она гулким эхом в подъезде пленных австрийцев. Электровилка, выпроставшись, путалась у нее в ногах.
«Закрой пасть», — подумал я в раздражении, но, впрочем, довольно вяло. И стал спускаться по лестнице, ссутулив плечи, как Петя.
— Ты у меня тут счастья не увидишь! — грохотало надо мной, — Я тебя прроклинаю! Прроклинаю!!
На улице ждал Даня Стрельников. Он улыбался, сидя, зацепившись ногами за металлическую изгородь. Я словоохотливо и смешливо стал рассказывать новеллу про чудо старухи Чезалес, а он улыбался, и я подумал, что, вернее всего, его уже забирает. Мы поехали в «Коломенское».
В поезде я все ждал, когда же начнется щекотание в животе, амфитаминный смех — Даня улыбался, я тоже улыбался, хотя нервное чувство не покинуло меня. Мир, конечно, менялся, но менялся слегка, не как обычно под промокашкой, не как вчера, когда я любовался роликами. Мы прошли уже всю дорогу к парку, половину самого парка, перешли ручей, поднялись наверх, к храму Усекновения главы, но ничего удивительного не происходило. Было не по себе и только. Что уж там видела Марина в городе Роттердаме среди тюльпанов? Я всё ждал, не начнут ли манить и качаться деревья, не запахнет ли тем особенным кислотным запахом воздух — напрасно. Мир изменился, да, изменился, только не в лучшую сторону. Какой-то он показался мне скучноватый.
— Глядите, — указал я на древнюю могилу, — три гробика. Это младенчики тут мертвенькие лежат.
— Меня не берет, — мрачно отозвался Стрельников.
— Меня тоже, — сказал я. — А вы знаете, что это за церковь? Она старше, чем Basilienkathedrale… — представляете, его прототип. А снаружи не похожа, да? — я все-таки и в такой конфузной для себя ситуации не забывал, что я доцент кафедры искусствоведения. Ну, без немногого доцент.
— А что обычно бывает, когда забирает? — спросил Стрельников, не слушая.
Я скороговоркой назвал признаки измененного сознания.
— Так вот у меня этого всего нет, — угрюмо отрезал он и стал разглядывать надгробия.
Однако, что-то все-таки с ним происходило, потому что он сызнова стал улыбаться могилкам, присел подле камня какого-то иеромонаха и даже спросил, какого века захоронение. Я умно стал прощупывать вязь на бортах, но так ничего и не понял, сказав наудачу, что 1687 года. Ну, соврал, ну и что? Ему хотелось конкретного ответа — так он его получил. Уж на то пошло, ни на черта ему этот иеромонах не нужен, Господи прости.
Красными вратами мы вышли на тропу к деревне. Над обрывом, тылом к нам стояли, обнявшись, юноша и девушка. Девушка, стройная и хрупкая, положила любимому голову на плечо, ветви дерев над ними смыкались в шатер, словно помещая картинку в раму.
— Живой Фридрих! — умилился я, вспомнив, что я романтик. Разумеется, я отдавал себе отчет, что Даня не знает, кто такой Фридрих. Но надо же мне было напомнить ему о моем образовании? И что мне было делать? Я же говорю, день не задался… Это все Стрельников в своем нелепом нетерпении сбил меня с панталыку. Не надо было промокашку сегодня жрать. «Какой уж тут Фридрих, — думал я суетливо, — тоже, припас гостинчик — мальчика порадовать, и такая лажа вышла. Тьфу!»
Внизу под склоном молодые коломенские аборигены перебрасывались мячом и зычно орали. Их девушки жеманились на пригорке. Я предложил Стрельникову спуститься к поваленному дереву, и, для примера, первый поскользнулся на траве и с хохотом скатился вниз. По моим штанишкам (парижским, кстати) протянулась грязная зеленая полоса. Это мне тоже не понравилось. Стрельников спустился аккуратно, с кривой улыбкой. Мне показалось, что он стесняется моего смеха и ложной беззаботности. На самом деле, под промокашкой (даже такой ничтожной) я всегда мнителен.