XV
Я упомянул о «замке моей матери»; но, ради бога, не представляйте себе при этом ничего роскошного и великолепного. Я просто привык так говорить; отец мой всегда с каким-то особым выражением произносил слово «замок» и всегда так странно при этом улыбался.
Тут настала пора рассказать о дворянском мифе славного рода Ечеистовых и о том, какую судьбоносную роль довелось сыграть фамильным гербам в моей молодой жизни.
«Честь, — говорил я Марине с убежденностью экзистенциалиста, — устаревшая категория этики. Нынче не существует чести, потому как честь — понятие сословное. В демократических государствах говорить о чести не приходится, либо, если уж и вести такой нелепый для человека здравомыслящего разговор, то придется признать, что говорим мы о частных понятиях — честь мундира, девичья честь и так далее, потому как единого комплекса представлений о чести мы не имеем». «Нет, друг мой, ты в заблуждении, — протестовала жена, — согласись, что ты не возьмешь чужих денег со стола и вступишься за девушку на улице не оттого, что имеешь к этому внутренний стимул, а оттого что испытываешь диктат чести». «Отнюдь нет, — возражал я пылко, — в описанных случаях я буду руководствоваться рекомендациями совести. Совесть же понятие индивидуальное в отличие от чести, представления о коей формируются в общественном сознании. Можно с уверенностью сказать, что современность не создала кодекса чести».
Может быть, современной чести и в самом деле не существует — неверное, так. Но сам я, в чем нет сомнения, был воспитан — сознательно или нет так получилось, не знаю — в представлениях о чести, причем именно сословной чести.
К собеседникам, похваляющимся гробами предков, я всегда относился в высшей степени иронично. Когда нечего сказать о себе, говорят о знаменитых родственниках — вроде бы как я и сам ничего. Вкус и разум не позволяли мне кичиться дворянским происхождением, тем паче, как Ты увидишь, мои пращуры при жизни были натуры малопривлекательные, и только сейчас, когда за прошествием лет фамильное благородство стало в редкость, приобрели некоторый умеренно романтический отсвет.
Я бы злоупотребил Твоей доверчивостью, если бы начал от Рюриков. Моим гербам дай бог лет полтораста и то гербы — слова доброго не стоят. Начну с безымянной пращурки Ечеистовой, девицы веселой, происхождения прямо скажем не патрицианского, а самой что ни наесть темной крестьянки, хотя, будем предполагать, годами юной, приятной лицом, во многом одаренной — иначе быть не могло, как мы заключим из ее биографии, и, главное, редкостного везения. Дело было во времена, которые мне проще назвать незапамятными, чем рыться в метриках, при государе Николае I, еще до отмены крепостного права, пожалуй, весьма далеко великой реформы. Пращурка Ечеистова была натура не робкая, сметливая, любительница рискованных предприятий, из которых, судя по всему, выходила завсегда сухой — все от необыкновенного везения. Оставшись в сиротах, после того как родители ее, зажиточные крестьяне, умерли оспой, она, без надзора и незамужняя, раздумывала об устройстве юной жизни. По большей части она, будучи девкой ленивой, строила планы, развалясь на топчане. Ее глаза, более полные чувством, чем мыслью, скользили по печным изразцам, иконам, мухам, покуда девица размышляла о грядущих радостях безнадзорной молодости. Блаженство, которое она предвкушала, по правде сказать, меньше всего было связано с какими-либо определенными обстоятельствами. За два года со смерти родителей хозяйство пришло в упадок и при всей своей обширности приносило мало дохода. Размышляя, как бы поправить дела, девица Ечеистова рассудительно пришла к выводу излишки продать, а вырученный барыш вложить в лотерею. Многие, не знавшие крайней везучести молодой особы, находили этот шаг опрометчивым. Так Ечеистова обменяла двух лошадей, сарай, курятник и несколько дворовых строений со всем содержимым на радужный билет, который с молитвой засунула за образа.
К розыгрышу она явилась после бани, мытая, в свежем сарафане, нарумянив щеки ягодами волчьего лыка. Ей достались деньги немалые — вторая премия. Она, сверкая глазами, припрятала пачки с печатью кассира в потайной кушак на голое тело и, видимо сообразуясь с заранее продуманным планом, поплыла в Саратов, где в ту пору сильно играли. Я позабыл сказать, что дело все происходило на Волге, ввиду города Кимры. Сколько времени провела нуворишка в казино, остается домысливать, как и многое в этой истории. Фактом, который зафиксировала провинциальная пресса, остается, что девушка, которую, если бы не выигрыш, всякий упрекнул бы в легкомыслии, стала завидной невестой Поволжья, и не только в своем сословном кругу. Выкупившись на юрьев день из барской кабалы, девица купила дворянство и пароход — два предмета ее затаенных мечтаний. Судно осуществляло каботаж по нуждам братьев Френкель, имевших в Кимрах представительство. Сама Ечеистова, выйдя уже из лет ранней юности, но все еще юридическая девственница, каталась на нем вниз по матушке по Волге неизменно пьяная, в сопутствии цыган, медведя, жидовского оркестра, актеров и прочих приживалов, необходимых барыне для оптимистического самоощущения.