Тут раздался звонок в дверь.
— Я так и знала, — сказала Марина обреченно, — мы опять залили Хромцовых.
В трубах, прогнивших с поры как мы покорили Австрию, была какая-то неустранимая неполадка, и соседи Хромцовы упорно считали, что мы, ненавистные к ним тайными причинами, регулярно и подло заливаем их.
Марина открыла дверь — на пороге стоял Даня.
Степень ошеломления всех троих можно скорее представить, чем описать.
Марина, которая никогда прежде не встречалась в Даней и которой он не был представлен, могла лишь подозрительно недоумевать, с какой стати студент, минуя учтивые предуведомления, запросто заходит к ней в дом, словно не впервые, и, быть может, действительно не впервые. Отчего тогда я умалчивал это?
Я почувствовал себя совершенно некстати нашкодившим подростком, обман которого раскрыт на глазах мамы. Это была худшая из ипостасей Марины — как старшая сестра она была вполне мне привлекательна, но как мама… И откуда Стрельников мог знать, где я живу — ведь он лишь однажды, в день неудачной промокашки, видел, что я вхожу в этот подъезд. Как могло статься, что компас его интуиции безошибочно привел его к дверям? И, что более существенно, зачем?
Впрочем, мое душевное смятение было бы самонадеянно равнять с душевной паникой студента Стрельникова. Увидев жену, о существовании которой он, движимый смутной, ему самому не отчетливо внятной идеей, вовсе забыл, он растерялся вконец, и, не зная что делать, разинул рот и вытаращил глаза.
— Здравствуйте, — наконец сказал он, потому что был вежливый мальчик.
— Здравствуйте, — сказала жена, неумолимо ожидая продолжения.
Стрельников в ужасе перевел взгляд на меня, чтобы застать во мне лицо сострадательное, но, увы! — беспомощное.
— Данечка, чем я обязан столь внезапному… — залепетал я, чтобы занять время.
— Входите, пожалуйста, — пригласила Марина его в кухню, как долженствовало сделать хозяйке.
— Нет, нет… — испугался Стрельников, превозмогая меру разумного, — у меня сейчас репетиция, я… я только на минуту…
Минута пошла. Дане следовало под подозрительным взглядом супруги обосновать свой визит. Он, поняв негибким умом, что соврать уже не придумает, вопреки себе промямлил:
— Мне просто показалось, что надо зайти… То есть, что нужно… — он замялся, потому что внутренний голос перебил его: «Даня, ты осел!», — и он, уже смешавшись окончательно, махнув рукой на то, что все пропало, закончил безнадежно: — Мне показалось, что нам надо увидеться.
Мне стало легче дышать. Я спросил, как Даня нашел нашу квартиру, он, ухватившись за тему, довольно связно рассказал, как зашел к Хромцовым и по словесному портрету получил указание. Марина вновь предложила ему войти и он, поняв, что для приватного визита уже пробыл достаточно, тотчас откланялся. Не удивлюсь, если от нашего дома он бежал сломя голову. «Идиот! — твердил он себе на ходу, — Кретин! Болван!»
— Ну что же, сказала Марина, закрыв за ним дверь, — он действительно очень недурен. Жаль, что у него узкие плечи.
— Да, да, — поспешно согласился я, — жаль, жаль. С чего ему вдруг вздумалось нагрянуть? Мы только что виделись.
Внутренне я суетился и трусил на пустом месте, и это было отмечено подозрительной Мариной.
— Любишь ты малолеток, — сказала она, вновь вернувшись к пылесосу. — И о чем вы с ним говорите?
— Да, — отмахнулся я, — присаживаясь на край тумбочки, — о всякой ерунде. Искусство, политика, религия, суета, ловля ветра — все такое, в подростковом вкусе. Конечно, мне льстит его красота. Такой красивый — и со мной.
— Ну что же, — рассудительно сказала Марина, — пусть набирается мозгов. Несмотря на ваши беседы у него был сегодня преглупый вид.
— К сожалению, — ответил я резонерски, — от наших разговоров он не становится умнее, а я красивее. Но удовольствие оба получаем.
Тут я почувствовал себя шакалом и иудой и, разозлившись на себя и на Марину, добавил резко:
— Но согласись, это трогательно.
— Ну да, конечно, — удивленно подняла на меня глаза жена, продолжая распутывать шнур, — это приятно, когда в тебя влюблены. Они все так тебя любят?