— Признаться, я не готов к такой мобильности. Ну так что же? Может быть, у вас есть еще какое-нибудь дело ко мне? Только не говорите о деньгах, я немедленно положу трубку.
— Вербенников, я стал поэтом. Поняли, бездарность?
— Ой, Сенечка, как напрасно. А может быть, не надо?
Но я уже, привывая, читал «Девушек», под неодобрительное, но с тем внимательное сопение собрата по перу. Только я, раскрасневшийся, окончил чтение, нервно свернул стихи в трубку, Вербенников принялся льстиво хвалить, как на всякий случай делал всегда по чтении кем-либо чего-либо, проявляя нелишнюю в поэтических кругах осмотрительность. Впрочем, тут же он напомнил, что со слуха поэзию воспринимает слабо, и поинтересовался, что такое асафетида. Я сухо сказал, что асафетида тут не главное, а меня интересует панорамное, так скажем впечатление от текста.
— Хорошо, хорошо… прекрасно, Сенечка… Там у вас ритм сбивается в середине, это очень хорошо… Но, вообще, вы знаете, я не люблю силлабо-тонику… Я не знаю, кто теперь пишет силлабо-тоникой, кроме Скорнякова, этого сумашедшего… Он голодает, вы знаете? У вас… Не обижайтесь, Сеня, у вас похоже на Скорнякова… Впрочем, это объяснимо, хотя нет, не похоже, конечно, у вас как-то все иначе, не коитус, скорее, похоже… Но, в общем, мило, конечно, милые такие, домашние стихи… А кто этот ваш студент? Очередной крокодил какой-нибудь?
— Ах, нет, Вербенников, душенька, нет, он такой красавчик!..
— Да не может быть! — возмутился Вербенников. И он сам и ближайшие люди моего и его окружения считают Вербенникова несомненным красавцем. Его очарование осталось незаметным только мне, и если бы меня спросили о внешности поэта, я бы припомнил верно, что у него коротковата шея. К красивым мужчинам Вербенников относится с ревнивой подозрительностью, но всегда интересуется поглядеть на новую звезду, чтобы сравнить его и свою красоту, неизменно с удовлетворительным для себя результатом.
— Вы мне покажете его? А, хотя нет, нет, не надо, мне же на Арбат вход заказан… А что ваша Робертина? Она мне звонила, я сказал, что занят. Она больше не звонила. И вообще, если вы ее увидите, скажите, чтобы не звонила. Впрочем, не надо, я скоро меняю квартиру. Я буду жить на ВДНХ. За все платит Оленька, бедная, впрочем, как обычно. Вам, конечно, этот стыд не ведом, вы же альфонс, хотя я тоже, простите, Сеня.
Так он продолжал еще некоторое время без всякой связи в мыслях, а я томился по новым похвалам. Но Вербенников уже исчерпал себя и сыпал ерундовыми, копеечными сплетнями литературного мира. Преимущественно это было явное хвастовство, реже — хвастовство скрытое.
Скомкав прощание, я связался со Скорняковым — это было непросто, его мать, женщина гнусного и нервического склада, для начала выспросила меня о целях звонка, и, хотя я не сказал ей ничего предосудительного, позвала моего друга с видимой неохотой. Скорняков слушал восторженно.
— Как это прекрасно, — запел он высоким, гармоническим голосом, — Все так понятно, так чувственно: «Даня, как хорошо вместе, а будет порознь, так это тоже хорошо, пусть, пусть», — чудно, в самом деле, чудно. Там ты только с ритма сбиваешься в середине, на Вербенникова похоже, оно и понятно, ты же других стихов не читаешь, но все равно, потом выравниваешься, и начинается вся эта космогония… Все так прекрасно!.. И девушка у окна — это ты?
— Да нет, — сказал я нетерпеливо, недовольный, — это Кант.
— Да? Я не понял. Но все равно, можно думать, что это ты — сидишь, пишешь диссертацию, смотришь на небеса… Да, а кто такие букмекеры?
— Это неважно, — сказал я сухо, — это которые на скачках ставками ведают.
— Да? Прекрасно. Конечно, ты рифмуешь очень свободно, как женщины, но все равно прекрасно. И знаешь, у меня вроде полегче стало с кишечником. Уж я думаю — неужели китаец? Он меня все иголками своими тыкает — ты знаешь, такая мука… А дама-экстрасенс — она такая, вся в черном, такая страшная женщина. Она хочет, чтобы я сбрил бороду. Для нее борода — знак старения, смерти, но мне же нравится с бородой…
Дальше мы говорили про его кишечные проблемы, о чем сейчас мне распространяться некстати. К тому же все скорняковские болячки хронические, если хочешь представить, о чем он вел речь, спроси его нынче же — услышишь то же самое.
Единственный, кто подарил меня неприятным отзывом, был Кучуков. Его слова касались не эстетического аспекта, но нравственного или, даже вернее, бытового. Мнением Кучукова я особенно не дорожил — он никогда не мог очиститься передо мной от моих же пакостей времен диалектологической экспедиции, и я сохранил в отношении него презрительность в сглаженной годами, конечно, форме.