Я поджидал его, так же строго одетый и готовый к новым вызовам. Кречет с ходу сказал:
— Бестужев, если ты думаешь, что я тебе позволю на аудиенцию к императору взять с собой твой фамильный меч, то ты глубоко заблуждаешься.
Наверно, на моей физиономии отразилось такое недовольство, что Ростоцкий, не выдержав, громко заржал. Я бросил на командующего намекающий взгляд, но Кречет был неумолим.
— Обойдёшься штатным клинком. Он часть твой форменной одежды. Меч Часового — это довесок к силовым доспехам, которые мы одеваем только в особых случаях. Сам знаешь, в каких. Или ты считаешь, что среди приближенных Императора полно нечисти, от которой нашего правителя необходимо защищать?
— Думаю, нечисти при дворе точно хватает, — проворчал я, бросая тоскливый взгляд на перевязь с черным рунным мечом, лежащим под моим топчаном.
— Только не вздумай об этом сказать вслух, — лаконично завершил наш разговор капитан, вызвав новый смех Ростоцкого. — Так, парни, вы остаётесь на корабле. Полная боевая готовность. С дворцом связались еще на подлёте. И вы не поверите, нас уже ждут не дождутся…
Кречет криво усмехнулся, поймав недоумевающие взгляды некоторых из бойцов.
— Да, на этот раз никаких бюрократических проволочек. Императору до того восхотелось увидеть нас с Бестужевым, что он заранее согласовал график своего расписания с временем нашего прилета, отложив в сторону все остальные дела. Лишь бы лично с нами поручкаться.
Ростоцкий хотел было снова засмеяться, но, кашлянув, недоверчиво хмыкнул и решил заткнуться.
— Нас уже поджидает дилижанс. Потому и говорю всем остальным, чтобы не расслаблялись и держали нос по ветру. Ланской предупреждён. Не знаю, чем вызвано такое повышенное внимание к нашим персонам, но самые строгие инструкции по нашим дальнейшим действиям я получил. А они предельно ясны. Сразу же отправляться во дворец.
— Неужто дочери Коренева так в девках засиделись? — выдохнул-таки Ростоцкий, с трудом удерживая ухмылку. — А что, вот подженим нашего Бестужева и заживем как люди…
Часовые откровенно заухмылялись. Кречет же мрачно проворчал:
— Разговорчики, сержант…
Затем, снова повернувшись ко мне, веско добавил:
— Подбери челюсть, Бестужев и вытри слюни. Никакие царевы дочки тебе, кобелю, не светят, и не мечтай. А лично тебе говорю при всех, первый и последний раз. Держи рот на замке и отвечай, только когда тебя обо этом попросят. Все понял?
— Так точно, господин капитан.
— Вот и хорошо. Ну, с богом.
Карету нам подали прямиком с императорских конюшен. Но явно не предназначенную для перевоза чрезмерно важных лиц. Обычная добротная карета, без изысков и лишних довесков. Простая и надежная. Эталонная, можно сказать. Вот кони, двойка запряжённых в упряжку гнедых жеребцов, были просто на заглядение. Даже я, практически ничего не понимающий в лошадях, смог по достоинству оценить силу и красоту этих животных. Они мчались по мощённым камнем улицам и мостовым огромного мегаполиса со скоростью выпущенной из тугого лука стрелы.
Мы покинули территорию орденской воздушной гавани, обходя краем невероятных размеров и высоты каменные громады замковых построек, и приблизились к окружавшей Штаб-квартиру Ордена крепостной стене, по всей протяженности которой, через равные промежутки вырастали круглые монолитные башни, возносящиеся на приличную высоту. Ворота, которые были уже открыты, представляли из себя тяжеленную бронированную плиту из сшитых меж собой листов железа, и поднимались специальными силовыми механизмами, работающими на алхимических энергокристаллах. Нас пропустили без досмотров и прочего. На обеих дверях кареты красовался герб Империи, указывающий на принадлежность транспорта к правящему двору. И мы ехали до того быстро, и фактически без заминок, что я не успевал ничего толком и рассмотреть через щелочку в зашторенных окнах.
Снаружи был тёплый и погожий облачный денёк. Я уже и забыл, что здесь, много южнее Лютограда, погода стояла на порядок мягче и в Столице до сих пор сохранилось приятное тепло спокойной ранней осени. Наш путь лежал в строну императорского дворца.
Признаться, я немного нервничал. Еще бы, несмотря на все мои возрастающие амбиции и стремление восстановить имя семьи, встреча с правителем всего Государства не могла не волновать. Я, вчерашний курсант Академии, проклятый наследник презираемого рода, пария, обычный рядовой Часовой, пришелец из иного мира, только-только начавший подниматься в собственных глазах и глазах окружающих, и вот уже еду на аудиенцию к самому Константину Кореневу. Немыслимо. И, чего греха таить, немного тревожно. Сдаётся мне, что именно здесь, в Столице, свила свое кубло та ядовитая гадина, что так усиленно в последнее время пытается меня отправить на тот свет. И уж не среди ли самых близких приближенных государя обретается этот человек? Вот и получается, что для меня выезд в Столицу, все равно что рейд в стан хитрого и коварного врага.