Кейок не двигался. Его лицо оставалось серым, как пепел.
Теперь сомнений не было: он стоял на пороге смерти. Кевин на своем веку повидал немало раненых и мог определить, кому из них не суждено встать на ноги. С тяжелым сердцем он приблизился к Маре и присел рядом с ней.
- Дорогая, он тебя не слышит.
Мара упрямо покачала головой.
- У нас считается по-другому. Колесо Судьбы способно повернуться любой стороной, так говорят наши жрецы. Может, мои слова и не доносятся до слуха Кейока, но его дух остается чутким. Дух услышит мои речи и с помощью Хантукамы будет противостоять Красному богу.
- Остается уповать на вашу веру, - прошептал Кевин. - Не умирай, Кейок. Ты здесь нужен.
Мидкемиец не надеялся, что дух старого воина услышит его речи, он произносил их не столько для Кейока, сколько для себя.
* * *
Жрец-врачеватель появился как-то незаметно, застав врасплох домочадцев Акомы.
Мара с самого утра не выходила из покоев Кейока. Здесь она отвечала на вопросы советников, наотрез отказавшись от завтрака, здесь же давала указания слугам. Все это время Кевин молча сидел в стороне.
Ровно в полдень властительница встала и принялась расхаживать из угла в угол. Теперь ее мысли были заняты молитвой и самосозерцанием - этим таинствам она обучилась в монастыре Лашимы. Завершив первый круг медитации, она вдруг увидела прямо перед собой мужскую фигуру в грубой дорожной одежде, напоминавшей рубаху невольника.
По запыленной коже врачевателя сбегали струйки пота, худое, иссушенное тело казалось неземным, его руки почернели от загара, а лицо походило на сморщенный плод.
Жрец обошелся без ритуальных поклонов, не произнося ни звука, он сверлил правительницу взглядом бездонных темных глаз. Мара даже вздрогнула, но тут же опомнилась и осенила себя знамением.
- Ты - служитель бога Хантукаму?
Только теперь жрец согнулся в поклоне, но эта почесть воздавалась отнюдь не властительнице.
- Бог поверяет мне свою волю, - ответствовал он и нахмурился. - Не помешал ли я твоей молитве?
Мара жестом попросила его не тревожиться.
- Добро пожаловать, святой странник. Твое появление никак не может мне помешать.
Ни единым жестом не выдав своего нетерпения, даже не взглянув в сторону недвижного тела Кейока, она со всей любезностью предложила жрецу отдохнуть и подкрепиться с дороги.
Мгновение поразмыслив, врачеватель улыбнулся с неожиданной теплотой:
- Властительница очень добра, однако мои потребности весьма скромны.
- Да благословит тебя Хантукама, святой странник, - произнесла Мара, не в силах долее изображать радушную хозяйку, и указала на постель из циновок и подушек, где лежал раненый воин. - Вот несчастный, который нуждается в исцелении.
Без лишних слов жрец направился к умирающему.
- Мне понадобятся тазы, вода и жаровня, - сказал он, не оборачиваясь. - Мой послушник принесет лечебные травы.
У жреца на затылке был выбрит полукруг, начинающийся над ушами и опускающийся к шее, а под ним спадала длинная прядь волос, причудливо переплетенная сверху донизу.
Когда его распоряжения были исполнены, врачеватель ловким движением сбросил пыльные сандалии и тщательно вымыл руки и ноги, однако отказался от полотенца. Он положил влажную ладонь на лоб Кейока и на несколько секунд застыл. Его дыхание замедлилось и совпало со слабым дыханием раненого. Потом тонкие, коричневые от загара пальцы заскользили по щекам и шее Кейока, по простыням и бинтам, вдоль всего безжизненного тела. Дойдя до стопы на уцелевшей ноге воина, жрец помедлил, осторожно похлопал по пятке обеими руками и произнес заклинание, которое эхом отозвалось под сводами просторной комнаты.
После этого он наконец-то повернулся к Маре, его лицо разом осунулось и постарело.
- Этот воин стоит у ворот царства Туракаму, только недюжинная сила воли удерживает его от последнего шага, - скорбно произнес целитель. - Он уходит туда, откуда нет возврата. Почему вы хотите, чтобы он непременно остался жить?
Мара прислонилась к дверному косяку, чтобы не упасть, и пожалела, что рядом нет сильного плеча Кевина. Но варвару было приказано удалиться, чтобы он ненароком не прогневал жреца своим возмутительным инакомыслием. Властительница не спешила с ответом, понимая всю меру своей ответственности. Она перебрала в уме бесспорные достоинства старого полководца: его верность, незапятнанную честь, заботу о сплоченности армии. Но тут ей на память пришли слова, однажды сказанные Кевином: "Может, с виду мы с вами и похожи, только у вас, келеванцев, честь ставится выше добра, а у нас - наоборот".
Сбитая с толку этим непрошеным воспоминанием, Мара сказала совсем не то, что собиралась.
- Почему мы хотим, чтобы Кейок остался жить? - повторила она и ответила:
- Потому, что мы его любим.
От этих слов строгость жреца сменилась сперва удивлением, а потом сердечной улыбкой.
- Хороший ответ, госпожа. Любовь способна исцелять. Она сильнее чести, нужды и долга. Бог Хантукама снизойдет к твоим молитвам и даст раненому воину силы вернуться к жизни.
У Мары задрожали колени. Она не сразу сообразила, что жрец не вправе приступать к таинству в присутствии непосвященных.
В комнате умирающего остались только жрец Хантукамы и юный послушник, одетый в одну лишь набедренную повязку из грубого полотна. Жрец, нараспев произнося заклинания, установил жаровню. Стоявших за дверью стражников почему-то прошиб пот.
Из объемистой дорожной сумы появились связанные нитью пучки целебных трав. Только странствующие жрецы Хантукамы - а их во всей Империи не набралось бы и десятка - умели отыскивать эти растения, особым образом сплетать нить и запечатывать ее душистым воском. Даже послушник не был посвящен в эти тайны и не осмеливался задавать вопросы.
Жрец разложил освященные травы, потом многократно перебрал все пучки один за другим, взвешивая их на ладони и словно оценивая исцеляющую силу. Здесь были снадобья на все случаи жизни. Те, что предназначались для избавления от грудной жабы и облегчения родов, отправились обратно в саквояж, другие - от кровопотери, заразы, лихорадки и болезней желудка были отложены в сторону для обряда исцеления. К ним добавились лекарства для заживления ран и срастания костей, для укрепления духа и восстановления сил. Склонившись над окровавленной культей, врачеватель горестно прищелкнул языком. Даже ему было не по силам нарастить новую конечность вместо отсеченной. Если бы ногу после операции сберегли в просмоленной ткани, можно было бы предпринять кое-какие попытки, хотя и без особой надежды на успех. Но теперь следовало приложить все силы для заживления раны на животе.