– Пожелал бы всем доброго утра, но оно вовсе не доброе. – Маркус протянул мне холодную, чуть подрагивающую ладонь для рукопожатия. – Столько лет жили спокойно, а тут что ни день – сплошной кошмар!
– Воинты… – прищурилась фон Латгард. – Объяснить эту смерть магистрату будет сложнее, чем Хинрича. Если мы, конечно, не найдем еще одну потайную комнату.
– Я бы не удивился, – как от зубной боли, скривился Маркус, ведя нас по вытоптанной дорожке к дому, и пояснил мне: – Убитый – Аццо Воинт. Адвокат, взяточник и мерзавец. Туда ему и дорога!
– Маркус, пара подобных высказываний – и из главного следователя ты превратишься в главного подозреваемого, – без улыбки предупредила фон Латгард.
– Плевать, – огрызнулся Маркус. – Наши ссоры слышала половина Миттена, а другая узнавала о них из приукрашенных и додуманных сплетен. Каждая собака в курсе, что в последнюю встречу я желал Аццо скорейшей смерти. То он прикрывал всякие делишки в магистрате, то отмазывал расхищение в шахтах. А эта последняя отвратная история…
– Маркус! – повысила голос фон Латгард. – К делу. Или я отстраню тебя.
Он осекся, плечи поникли.
– Сами сейчас все увидите.
Открывшееся нам в гостиной едва ли не полностью совпадало с произошедшим в доме маркграфа. Обнаженного мужчину, стыдливо прикрыв его пах отрезом ткани, расположили по центру пентаграммы. За ладони и ступни Аццо Воинта прибили гвоздями к полу. Холеное, гладко выбритое лицо с тяжелым подбородком отражало скорее недоумение, чем боль или предсмертную агонию. Кровь из пары неровных, будто нанесенных в состоянии аффекта, ран растеклась по дорогому паркету, забившись в стыки.
Кроме самой картины преступления я также узнал и медиков, и полицейских, суетящихся у тела, и Селму, привычно зарисовывающую труп и детали убийства в распухший от листов альбом.
– Доброго утра, фрайфрау, герр Рихтер. – Она присела в книксене.
Артизар задержался в коридоре. Судя по побледневшему лицу и частому дыханию, он сдерживал рвотные позывы и не особо желал смотреть на малоаппетитную картину.
Делает успехи – в прошлый раз едва отбежать успел.
Отвратный душок, повисший в воздухе, вонзился в нос, а гул переговаривающихся на фоне голосов – в мозг. Все были, конечно, напуганы, но совсем не так, как в доме бургомистра, а потому не отказывали себе в удовольствии почесать языками и построить предположения, одно абсурднее другого.
– Интересно, чего демон добивался новым ритуалом. – Маркус бросил в мою сторону быстрый оценивающий взгляд. – Может, по Миттену гуляют уже две твари?
Я отрешился от шума, промолчал и, всматриваясь в такие знакомые детали убийства, находил все больше различий. Фон Латгард заметила мою задумчивость и, не став мешать, отошла в сторону полицейских.
Краем уха я слушал короткий отчет. Накануне в честь завершения некоего успешного дела Воинты были приглашены к друзьям в особняк на другом конце Миттена.
– Успешного, как же! – буркнул Маркус.
Однако во время торжества главу семейства попросили вернуться домой, якобы поступили важные вести. Слуг Воинты «удачно» отпустили на выходной, собираясь отойти ко сну в гостях.
Что сказать – Аццо и отошел. К вечному.
Быстро его не хватились. Дела обычно не терпели спешки, и долгое отсутствие списали на важность. Вторую часть торжества провели без главного действующего лица, а с утра, встав попить воды, фрау Воинт все-таки озаботилась отсутствием и самого супруга, и вестей от него. Даже если Аццо решил не возвращаться к друзьям, должен же был передать с посыльным хотя бы краткое сообщение? В итоге отправили слугу, и он, обнаружив труп, верещал так, что услышали даже у магистрата.
Сейчас фрау Воинт с сыном по-прежнему находились у знакомых. Для беседы с ними Маркус направил специалиста. Показания они дали и теперь ждали окончания следственных мероприятий и вывоза тела, чтобы вернуться домой.
Дальше заговорили о времени смерти, ранах, окоченении. Отчет щедро разбавили специфичными терминами и непонятными уточнениями.
Когда медики освободили место у трупа, я, стараясь ничего не задеть и не наследить, прошел вперед. Разрозненные детали: раны на груди убитого, кусок шелковой рубашки, наброшенный на бедра, неумелые мазки, изображающие пентаграмму, – все это никак не складывалось в общую картину. И особенно меня смущали сигилы на концах кровавой звезды.