Главное, чтобы фрау Воинт сама не состояла в секте.
За мной с любопытством ступал Маркус. То ли надеялся, что мне улыбнется удача, то ли следил, чтобы случайно ничего не сломал – платить-то полицейскому управлению.
Я ощупал стыки камина и стены, обитой дорогой тканью, на которой серебром были вышиты птицы и цветы, и глянул на широкую полку. На ней были несколько книг по праву и юриспруденции – зачитанные, распухшие от закладок, – массивные часы, украшенные вставками из белого золота, небрежно брошенный кружевной платок с крупным мотком ниток и блюдце с мелочью.
– Вот оно! – я так завопил, что служащие чуть не уронили носилки с телом.
Потянулся к блюдцу и лишь в последний момент отдернул руку.
– Что у вас? – Фон Латгард, придерживая шпагу, перепрыгнула пентаграмму, всмотрелась и чертыхнулась. – Что ж, так понятнее.
Артизар, оставшись на месте, с нетерпением переступил с ноги на ногу. Селма тоже отвлеклась от альбома и подняла темный недобрый взгляд.
Маркус вытянул шею и прищурился: кажется, зрение подводило его, ну так не мальчишка уже. Разглядев наконец, на что я показываю, он побледнел и нервно сглотнул.
Среди медных грошей лежал медальон с пентаграммой, в точности как те, что мы нашли в тайнике бургомистра Хинрича.
– Можно? – уточнил я. – Или пусть сначала фройляйн Гайдин зарисует?
– Берите, – вздохнула фон Латгард и повернулась к полицейским. – Дом обыскать. Лисбет Воинт пусть с сыном сидят у Горстов, раз такие друзья. Возьмите их под ненавязчивое, но пристальное наблюдение. Станет скандалить – задержать. Может, к смерти Аццо она и не причастна, в этом еще предстоит разобраться, но не заметить, что твой супруг – сектант… В это я не поверю.
Я подумал о письмах Ребекки и в очередной раз решил, что Самуилу сказочно повезло нарваться именно на меня. Фон Латгард, при всем трепетном отношении к бедному книжнику, вряд ли бы про его случай подумала иначе.
Так. Подождите-ка! У Горстов? Аццо – друг Отто? Кажется, я знаю, кто еще состоит в секте. Даже могу пару золотых поставить на это. Но с Горстом я разберусь сам. Сегодня-завтра загляну пообщаться на тему запрещенных практик.
Закончить с осмотром дома мы не успели. Обыск и обсуждение найденного медальона прервал уже знакомый посыльный. Раскрасневшийся, взмокший, запыхавшийся, он ворвался в гостиную, растолкав медиков и почти перевернув носилки.
– Фрайфрау! Фрайгерр! Кирха! Отец Реджинманд! – Отрывистые реплики ясности не вносили – лишь осознание, что беды на сегодня не закончились, а только начались.
У кирхи Вознесения Йехи собралась толпа. Мощеная улица, спускающаяся к набережной, была заполнена так, будто посреди зимы наступил Остерн. Некоторым даже пришлось подняться на ступени ближайших домов или отойти в тупик, где я познакомился с Бутцеманом. А со стороны Сильгена все шли новые зеваки, тревожно окликая знакомых. Что поделать: воскресенье, и миттенцы, встав пораньше, собрались на утреннюю службу. Быть может, не самые набожные спешили на ярмарку – сегодня она должна была работать целый день, – а тут непонятное происшествие – как пройти мимо?
Люди нервно переговаривались и вытягивали шеи, будто надеялись что-то рассмотреть сквозь стены. Двух полицейских у калитки хватило, чтобы сдержать любопытных миттенцев: никто не прорывался внутрь и не требовал немедленных объяснений.
Мне даже показалось, что если бы полицейских и вовсе забыли поставить, то толпа все равно не сдвинулась бы с места.
В Бердене такой хлипкий заслон смели бы за пять минут. Без надежного оцепления ни одно место преступления не обходилось. Говорю же, Миттен до безобразия скучен.
Перед Маркусом и фон Латгард люди послушно расступались. Я, пропустив вперед Селму и Артизара, шел замыкающим. В доме Воинтов осталось слишком много нерешенных и даже не озвученных вопросов, но состояние посыльного лучше любых слов говорило, что происшествие в кирхе отлагательств не потерпит.
Проходя между миттенцами, я поймал достаточно напряженных и неприязненных взглядов. Они кололись, как мой чертов шарф, и оставляли на коже и в душе зудящее раздражение. Хотелось вытворить что-то безумное. Прыгнуть на крайнего человека и клацнуть зубами у его носа. Или разразиться злодейским хохотом. Или громко спросить, не хотят ли те решить все имеющиеся вопросы здесь и сейчас. Но напряжение и неприязнь тянулись тонкой нитью, которая никак не рвалась. Люди просто смотрели. Да, хмуро, невзначай толкая друг друга локтями, но ничего не говорили и пропускали меня без вопросов.