Но на данный момент абсолютно недоказуемо.
Скорее Горсты убедят город, что я прибил их обожаемого священника, чем я – что Реджинманд служил отнюдь не Йехи Готте.
– Уносите и проконтролируйте, чтобы здесь прибрались, – скомандовала фон Латгард, когда стало понятно, что больше ничего интересного обнаружить не удастся, а Артизар быстро и криво набросал для меня оставшуюся часть сигила. – Не знаю, как именно – хоть не вылезайте из архива, хоть землю ройте, хоть еще одного демона вызывайте, – но начните мне распутывать это дело!
Мы покинули кирху следом за служащими, несущими обернутый тканью труп отца Реджинманда, и остановились на крыльце. Ледяной ветер тут же этим воспользовался и задул под ворот пальто, проникая через кожу сразу в кровь. Колкого, мерзкого шарфа было не жаль, и я только упрямо и зло сжал зубы, раздумывая, где бы быстрее купить новый. На этот раз мягкий и большой.
Черт бы побрал холод!
Толпа, которую фон Латгард приказала разогнать, не только не поредела, а, наоборот, уплотнилась. В неестественной тишине, в которой было слышно, как ветки скребутся в окно кирхи и где-то за домами лает пес, миттенцы раздались в стороны. Они, крестясь и поднимая глаза к небу, пропустили медиков и следователей. И после того, как труп погрузили на подогнанную к воротам телегу, так же молча проводили ее, пока она не исчезла за углом. Затем взгляды присутствующих остановились на мне. Миттенцы не только не забыли слова фрау Горст, но, очевидно, успели додумать все несказанное до логического итога.
Артизар сопел за спиной. Судя по неловкой возне, он боролся с желанием вцепиться в меня и не отпускать.
– Молчите, Рихтер, – приказала фон Латгард, едва разомкнув губы. – Не вздумайте провоцировать людей. У вас есть алиби. Вопрос закрыт, если вы, конечно, не испортите ничего своим мерзким характером!
– Фрайфрау… – неуверенно позвал оставшийся с нами полицейский. – Не лучше ли сразу успокоить людей?
Ни я не успел открыть рот и сказать, что не нужно во всеуслышание заявлять про бордель, ни фон Латгард – отреагировать на предложение, как этот молодой безусый парень, едва ли немного старше Артизара, решил, что так будет правильнее, а потому громко прокричал:
– У герра Рихтера есть алиби! Ночью он был в доме терпимости! Так что…
В следующий момент, ослепленный гневом, я схватил его за горло и сжал, чтобы ни слова больше не вырвалось из глотки. Мальчишка захрипел, глаза закатились.
– Рихтер!
Я ожидал приказа прекратить, но никак не ударов под колени и по почкам. От второго, конечно, я увернулся, но мальчишку пришлось отпустить. Он завалился на ступени, кашляя и держась за горло, на котором быстро наливались красным отпечатки моих пальцев.
Терпение фон Латгард явно треснуло, в прозрачном, как талая вода, взгляде пылала ярость. Она положила руку на эфес и искривила губы, но я опередил ее, шагнув с лестницы.
– Мое алиби – не ваше дело, – громко заявил я людям. – Оно есть. Это все, что нужно знать.
По толпе пошел шепоток.
– Врет! – раздалось так неожиданно, что несколько впечатлительных граждан даже вскрикнули.
Расталкивая миттенцев, вперед выступил грузный мужчина, в котором я узнал владельца борделя.
Дрянь!
– Он врет! – продолжил орать мужчина, будто думал, что его плохо расслышали с первого раза. – Да, герр Рихтер приходил, но сбежал меньше чем через двадцать минут! И быстро, будто за ним черти гнались! Хотя денег действительно заплатил за всю ночь. Но ни я, ни Ханна не станем его выгораживать. Нет никакого алиби! Энтхи как есть! Зверь убил нашего отца Реджинманда!
Позади испуганно выдохнул Артизар. Выругалась фон Латгард.
– Рихтер… Как же так. – Ярость ее погасла, словно на костер плеснули ледяной водой.
О, конечно, я мог бы выдать Самуила. Рассказать и про письма, и про нахцерера, и даже про Белинду – раз уж зашла речь. Но происходящее настолько взбесило меня, что исчезло всякое желание оправдываться.
Перережь я сотню священников, столько же монашек и заверши вечер парочкой старших чинов приората, Йозеф только вздохнул бы и прочитал нудную нотацию! А этот жалкий сброд, только подумайте, собрался меня судить!
Внутри, где-то у солнечного сплетения, бесновалась злость.
Я медленно и внушительно спустился с крыльца и пошел вперед.
– Вот мое слово: не я убил вашего обожаемого Ганса. Хотя мог бы. Но вы глухи. И тупы. А даже если бы и я? – Я оскалился, и вокруг ладоней заиграли первые искры благодати. – Нападете?