Тратить силу мне не хотелось, ее и так оставалось слишком мало. Но миттенцы об этом не знали.
В первую секунду люди испуганно отпрянули, но затем, видимо, вспомнили, что их много, а я один. Раздался глухой ропот. Он быстро нарастал, уже слышались обвинения и угрозы. Я понял, что отец Реджинманд успел еще до моего появления в Миттене не в одной и даже не в двух проповедях назвать меня Энтхи, а святейший престол – завравшимися слепцами.
Сомнений в моей вине у толпы не осталось. Толпы вообще ни в чем не сомневаются. Они загораются, как сухой хворост, и горят, пока не сжигают все вокруг.
– Убийца!
– Отродье Йамму!
– Сын погибели!
Чья рука кинула камень, было непонятно. Он попал мне в плечо, и сперва я даже не почувствовал боли. Пока не полетели следующие. От нескольких, метко пущенных в голову, я увернулся, а еще пару все-таки остановил даром.
– Ты, Йехи, Господь наш, и вы, ангелы и архангелы Его, защитите и охраните! – приказал я.
Золотое сияние благодати развеяло камни пылью в дюйме от лица. Внутри, словно опухоль, разрастался удушающий гнев, застилая глаза. Разум отказывался брать эмоции под контроль, и я лишь сильнее злился.
– Вы, смертные мясные мешки, вечные жалобщики и грешники, решили, что сможете судить меня? Лазаря Рихтера?! Как, должно быть, сладко было слушать вашего приора и верить, что я – исчадие ада, что мой дар от Самаэля, а не от Господа. Ведь это бы означало, что на самом деле я не могу видеть ваши грехи, что они по-прежнему надежно спрятаны под масками добропорядочности и кротости. Вы готовы винить Самаэля во всех бедах, хотя ему не нужно и пальцем шевелить, чтобы вводить вас во грех. Вы сами радостно стремитесь в пасть Зверю и сами виновны в своих горестях. На моих руках достаточно крови – я не боюсь этого признать, но я не убивал отца Реджинманда!
Думал ли я, бросаясь такими словами, что это успокоит людей? Конечно же нет! Я знал, что лишь сильнее распаляю их, но мне было безумно интересно узнать, насколько далеко миттенцы готовы зайти.
– Лазарь! Мать твою! – Вопль, удивительно, раздался не со ступеней кирхи, хотя я ожидал, что первыми нервы не выдержат у фон Латгард. – И вы все с ума посходили?!
Через толпу, толкаясь и задевая людей локтями, пробрался встрепанный Самуил. От ветра золотистые волосы стояли дыбом. Незастегнутое пальто было наброшено поверх домашней одежды, а на ногах и вовсе оказались тапочки, уже намокшие от снега вместе с вязаными носками. Он оглядел горожан, вздрогнул, заметив камни, занесенные для новых бросков, но решительно встал между мной и миттенцами.
– Отойди, Фалберт! – посоветовал хозяин дома терпимости. – Ты все пропустил. Этот приспешник Йамму прикончил отца Реджинманда! Еще и попытался прикрыться мной!
– Не стоит, Самуил. – Я попытался отодвинуть его за спину. – Разберусь.
Удивительно, но бурлящая кипятком злость затихала. Я смотрел, как порывы ветра играются с его волосами и как в них путается бледное утреннее солнце, и почему-то улыбался.
– Думать не хочу, как ты собираешься разбираться, если завел всех до искр из глаз! – огрызнулся Самуил, дернул рукой, вырываясь из моего захвата, и не сдвинулся ни на дюйм. – Рот тебе дан не для оскорблений, а для диалога! И зачем вообще это выступление, когда очевидно, что у тебя железное алиби?! И даже не чертов притон, которым ты зачем-то пытался прикрыться! Слышите, люди? Герр судья не виновен! После того как он покинул дом терпимости, пошел ко мне. И всю ночь провел у меня. Бель подтвердит! Хотите – приведу ее, сами спросите.
Кто-то от удивления выронил камень себе на ногу.
Послышались эмоциональные восклицания и робкие предположения, что Рихтер, подлец, мог угрожать Фалбертам. Прочие шепотки, наполненные иным содержанием, я пропустил мимо ушей.
– Когда бы Лазарь успел мне угрожать, если, по вашему мнению, всю ночь издевался над отцом Реджинмандом? – неожиданно легкомысленно фыркнул Самуил. – А за дочь и я сам убью, не сомневайтесь, за любой косой взгляд! Вы не правы, ополчившись на герра Рихтера. И более того, отец Реджинманд тоже был не прав! Я прошел проверку даром судьи и вам советую. Так мы быстрее наведем в Миттене порядок и будем спать спокойно, не боясь за жизни близких людей!
Говорил Самуил эмоционально, громко и чертовски убедительно. Со стороны он совершенно не походил на умелого оратора, но его слова оказали на толпу удивительное воздействие. Камни опустились, с лиц исчезли злоба и страх, остались озадаченность и смущение. Люди неуверенно переглядывались, словно ища потерянный запал, но тот уже не возвращался.