Фон Латгард помогала переносить раненых от разрыва. Ее лицо и часть волос покрывала кровь из рассеченных лба и щеки. Ножны пустовали, движения были рваными и медленными.
– По пути прибил двух бесов, – отчитался я, встав перед фон Латгард.
Оттащив под мышки одного из магов на ступени дома, она подняла на меня светлый взгляд:
– Выглядите так, будто бесы – вас.
– Вы не лучше, фрайфрау. Посыльному не повезло.
– Не только ему… – вздохнула она. – Справитесь?
Я перевел взгляд на разрыв. Тот был не больше и не страшнее тех, с которыми я сталкивался раньше, но внизу живота свернулся ледяной комок, и от него по телу тянулись невидимые нити беспокойства.
Казалось, что в ночном небе над Миттеном ударила молния да так и застыла подтеками светлой, переливающейся в свете заклятий смолы – чудна́я картина, вызывающая озноб по позвоночнику. Разрыв истекал чем-то густым и омерзительным, трещал и пытался раздаться в стороны, чтобы пропустить нечто с той стороны.
Оставшиеся маги, во главе которых был лейтенант Ланзо Эккерт, раз за разом накладывали поверх разрыва щиты, стягивая его, словно рану нитками. От превосходящей силы противника они осыпались стеклянной крошкой. А сквозь бреши, пока новый слой перламутровой пленки не успевал встать, рвались бесы.
Их встречали солдаты. Амулеты искрились, и люди, не видя противника, били наугад. Но, надо отдать должное, справлялись куда лучше отряда кронпринца у Врат Святой Терезы.
Благодать уже сжигала меня изнутри, силясь вырваться на волю. Холод больше не чувствовался – только дар Господа, горячий, как дно инферно. Я тонул в нем и с каждым шагом в сторону разрыва соображал все хуже, почти не отдавая отчета в действиях. Свет срывался с пальцев, а капающая кровь вспыхивала золотистыми искрами.
Я остановился в паре клафтеров от магов:
– Не лезьте под руку!
И тут же бросившегося на меня беса сшибло огненным заклинанием Эккерта.
– Защищайте Рихтера! – Фон Латгард, подобрав обломок шпаги, поспешила прикрыть мне спину.
Воздев руки к небу, я отпустил силу на свободу, позволяя ей вытекать из меня вместе с жизнью. Пряно запахло шафраном и горько – кедром.
– Йехи Готте, предвечный и истинный, несмотря на множество грехов моих, обращаюсь к Тебе, Спасителю, и молю принять мою жертву.
Ни разу за сорок два года я не прибегал к этой молитве.
И даже не знал, откуда она. Но слова вспыхивали в голове, будто выжженные раскаленным прутом, – только успевай зачитывать. Неоднократно я вычерпывал себя до дна и доходил до черты, переступив которую рисковал не вернуться. Но никогда раньше не испытывал страха за людей, которых оставлял за спиной.
От оков вперед потянулись золотистые нити, свиваясь в защитные узоры. Невольно я повторял сигилы, нарисованные демоном. Только использовал для этого боль и кровь не случайной жертвы, а собственные.
Так надежнее.
Знаки архангелов и планет застывали в воздухе, расширяясь и превращаясь в огромную паутину. И, раскрываясь, как диковинный, сияющий в темноте цветок, тянулись лепестками к разлому.
Метель остановилась. Замерли и снег, и ветер. Город накрыло такой давящей тишиной, что можно было расслышать шум крови в венах фон Латгард. Бесы, ощутив божественную силу, застыли. Они вытаращили на меня глаза, внимая. Уродливые туши проступали на ткани мира, обретая цвета и плотность.
Я все тянул и тянул из себя силу, уже не понимая, выплескиваю остатки благодати или крови.
– …и позволь мне отдать Тебе в жертву самого себя. Возьми, Йехи Готте, всю свободу мою; прими память, разум и волю. Все, что у меня есть, все, чем пользуюсь.
Конечно, жертва была так себе. Ведь как бы я ни называл себя громким словом «судья», был всего лишь слугой – почти рабом. Сколько у меня свободы? Еще меньше, чем памяти. Умом я никогда не блистал, как и не знал, где провести границу между волей и ослиным упрямством. Даже смешно: за сорок два года я истоптал всю империю и ее окрестности, а обернуться – ничего толком не нажил, кроме паскудного характера. Но он Господу точно без надобности.
Но стоило нитям сигила, вьющимся в золотой узор, коснуться разлома, из него плеснуло тьмой.
Истошный крик разорвал тишину в клочья.
Магам, стоящим ближе к разлому, повезло: они умерли, даже не осознав этого. Тех, кто был во второй линии защиты, черное пламя пожрало не сразу, растянув агонию на несколько мгновений и дав прочувствовать, как плавятся кости.
Вокруг разлома загорелся даже снег.
Слова оборвавшейся молитвы еще рвались с языка, но внутри все стремительно гасло вместе с последними крупицами благодати.
Цепляясь за тающие в ладонях нити, я упал на колени.