– Лазарь, – позвал он неуверенно и надтреснуто. С трудом собранная смелость растворилась, будто и не было. – Может, ты… Если я попрошу… Это ведь несложно. Всякое ведь бывает, да?
– Короче.
Ох уж это наматывание кишок на вилку. Я понимал, о чем тот хочет попросить, но формулировать просьбу за него не собирался. Каков наглец! Даже пару недель не выдержал.
– Мы отрезаны от мира. В городе с бесами, демоном и один Господь знает чем еще… Переход через горы, пусть весной снег и сойдет, не самая легкая задача. Произойти может все что угодно. Даже моя смерть. Приорат же не накажет тебя? Больше тебя не сделал бы никто. Уже на перевале мы были обречены. Я бы погиб под лавиной вместе с отрядом… Пожалуйста.
Голос Артизара совсем ослаб, опустившись до шепота. Судя по тому, что я видел, он был готов опуститься на колени и, обхватив меня за ноги, умолять.
– Глупо и необдуманно.
От бесплатного представления я бы не отказался.
Только посмотри, Абелард, как твоя кровь унижается перед твоим же слугой.
Но, во-первых, где-то на краю памяти я держал момент, что лавина и гибель отряда изрядно потоптались по и без того, очевидно, переломанной психике мальчишки. Во-вторых, подобное унижение сейчас сулило мне лишнюю головную боль в будущем, когда Артизар все-таки займет трон и вспомнит, что он гордый Хайт, а не шавка подзаборная.
Смирять характер я, конечно, не собирался. Но придержать вожжи было можно.
– Твой продуманный план разбивается о крошечный нюанс: я могу сказать Йозефу все, что придумаешь… Но один его приказ – я сознаюсь во всем, хочу того или нет. Какой шанс, что айнс-приор не задаст уточняющих вопросов? Нулевой.
Второй раз, как с Абелардом, мне вряд ли повезет. До сих пор не понимаю, почему Йозеф молча выслушал краткий отчет, кивнул и не сказал в ответ ни слова. То ли ему настолько было плевать – помер император, и черт с ним, давайте уже нового. То ли и без уточнений и приказов Йозеф знал правду и не видел смысла еще и выслушивать ее.
Артизар перестал пялиться в окно, остановил взгляд на моем ошейнике, почти минуту не моргал. А затем, резко вскинув руки к лицу, зажмурился и сжал кулаки, будто пытался содрать с себя кожу или испытал сильнейший приступ боли.
– Йамму!
Если бы.
– Ты не дослушал. – Время, отведенное на отдых, заканчивалось. Чувствуя, как мышцы наполняет тянущая колкая боль, я сел на постели и зло оскалился: – Я мог бы отговориться. Это ведь правда: моя жизнь и мои мысли полностью принадлежат айнс-приору. Но, даже будь иначе, с чего ты взял, что я выберу не Йозефа, которого знаю столько же, сколько самого себя, а наивного, капризного щенка, с которым знаком меньше недели и который – Господь, какая несправедливость! – не хочет становиться императором?
Артизар подскочил на кровати. Лицо покраснело, глаза гневно прищурились.
– Ну и не надо! – выпалил он в лучших традициях обиженных детей. – Сам справлюсь! А если не справлюсь, ты первым пожалеешь, когда я надену корону!
Конечно, обязательно. Примерно то же самое я слышал от Абеларда. Правда, тогда ему было семь или девять.
– И прекрати называть меня щенком! Не важно, что перед остальными изображаю слугу, наедине я все еще кронпринц – твой будущий правитель! Раз помогать не хочешь!
Наконец-то его прорвало. Правда, по шкале буйного хайтовского нрава выступление тянуло всего на три пункта из десяти. Слабовато.
Поднявшись на ноги, я приблизился к Артизару, заставив его вновь пугливо съежиться и отползти в угол. Быстро же он вспомнил, как легко ломаются юношеские кости. Нависнув над ним, я изобразил добрую улыбку, при виде которой нечисть обычно сама возвращалась в ад.
– Заставь меня. Пока я не вижу правителя, только распускающего сопли мальчишку, которого нужно притащить в Берден. А дальше – что там на тебя наденут, корону или что-то другое, – не мое дело. Что ты сделаешь, чтобы я пожалел? Выпорешь прилюдно? Запрешь в пыточных застенках? Прикажешь казнить? Будешь убивать раз за разом, пока не надоест смотреть, как меня корежит после воскрешений? Развлекайся. Эта игрушка к твоим услугам. Представь, она не ломается, что ни придумаешь. Проверим, как далеко зайдет фантазия. Ставлю, что не дальше фантазии твоего бешеного отца. Вот уж у кого любовь к чужой боли застилала разум. Да кто ты, как не щенок? Мелкий, тявкающий комок шерсти! Как мне еще называть тебя, если Абелард был тем еще кобелем? Иногда, кстати, и сучкой…
В следующий момент, не успел я и договорить, как меня приподняло над полом и, с силой швырнув через комнату, впечатало спиной в дверь. Оковы раскалились, обжигая кожу. Воздух из легких выбило, перед глазами потемнело. Благо древесина оказалась крепкой. Дверь прогнулась от удара, петли и защелка протяжно заскрипели, но выдержали.