Я же промолчал, продолжая улыбаться той самой улыбкой.
Фон Латгард, подняв взгляд к прояснившемуся небу, ждала ответа почти минуту. Затем потянулась к внутреннему карману пальто, одернула себя, чертыхнулась.
– Конечно же, вы меня не послушаете.
– Почему же, фрайфрау? – я лицемерно удивился. – Я внимательно слушаю. Но причины, почему бы мне следовало отнестись к вашим словам серьезно, пока не прозвучало.
Несколько крайних палаток ярмарки уже открылись. Потянуло горячим вином со специями и марципановой сладостью свежего штоллена. Зашкворчала на больших вертелах свинина, обмазанная душистыми приправами. Миттенцы пока проходили мимо – еще не все дневные дела были завершены, чтобы предаться отдыху.
Артизар повел носом и украдкой сглотнул. Неужели проголодался?
– Хочешь что-нибудь? – спросил я, думая, что и сам бы не отказался от стакана горячительного, главное – помнить о мере.
Артизар упрямо мотнул головой.
– А я возьму. – Я повернулся к фон Латгард. – Во-первых, фрайфрау, даже осуществи вы свою угрозу – вряд ли придумали бы что-то настолько страшное, чего со мной не делали бы до этого. Вы, уж примите странный комплимент, не похожи на садистку. Значит, и фантазия у вас бедная.
Я взял себе глинтвейна, щенку – чая с имбирем и кусок штоллена. Заметив, что фон Латгард хочет меня перебить, не дав договорить «а во-вторых», усмехнулся:
– Нет, я сказал это не затем, чтобы выдавить жалость, фрайфрау. Ах, бедный-несчастный судья Рихтер! Только подумать, насколько извращенным становится ум человека, когда к нему попадает пленник, которого невозможно убить… Тьфу! Тошно. Меня давно сложно удивить, а новые попытки лишь забавляют. Так, держи. Ешь медленно, если станет дурно – сразу говори.
Когда я протянул ему угощение, Артизар зыркнул исподлобья, на мгновение замешкался, но все-таки взял. Жевал, правда, неохотно, но, как в столовой, не кривился.
– Жалеть? Вас, Рихтер? – наигранно удивилась фон Латгард. – Не надейтесь. И договаривайте уже.
Вдруг я понял, что она и не собиралась сочувствовать. Возможно, даже придумала отличную шпильку… И это я попал впросак, понадеявшись на обычную реакцию, которую вызывало мое откровение.
– Во-вторых, фрайфрау, я собирался обидеться. Да, я приставучий и паскудный смутьян. Развратник, грешник, хам… Что там по списку? Ну, додумаете сами. Виноват. Чем дольше живу, тем меньше ценю жизнь, в том числе свою. Но хоть и некоторые недоброжелатели айнс-приора Хергена любят демонизировать и мой дар, и меня, я вовсе не чудовище.
Судя по взгляду фон Латгард, недоброжелатели, по ее мнению, еще и недорабатывали.
Отпивая горячее вино и кривясь от кислого послевкусия, я раздумывал, что в редких случаях оставался в одиночестве. И сам совершенно не умел себя занимать. В столице для развлечений имелась добрая сотня приятелей-собутыльников, лучшие трактиры приветливо распахивали двери, и в каждом борделе я был почетным гостем. Куда бы ни посылала воля Йозефа, везде находились сослуживцы, с которыми я успевал где-нибудь повоевать, или иные люди, преломившие со мной хлеб. Конечно, не все знакомства были добрые, взять ту же фон Латгард, но всегда я заводил их с легкостью. Пара распитых шоппенов пива, пара скабрезных анекдотов, пара драк – дело сделано. Пожалуй, стоит пойти по этому давно проверенному пути. И не придется коротать зиму в скучнейшей компании щенка и командующей. Но и просто так отступать не хотелось. Как-то несерьезно.
– Что такого ужасного случилось с вашим хрустальным Фалбертом, раз в его сторону даже посмотреть не даете? – Выкинув опустевший стакан, я спрятал озябшие руки в карманы. – Точно, вы же сказали, фрайфрау, что это не мое дело.
Фон Латгард тоже взяла горячего вина. Глотки она делала мелкие и редкие, больше грела ладони, со странным выражением наблюдая, как Артизар, нелепо испачкавшись в сахарной пудре, доедает штоллен.
– Смерть, – с неохотой все-таки пояснила она, возможно, решив, что проще кинуть псу кость, чем манить свежей вырезкой из-за витрины. – Ребекка Фалберт ожидала второго ребенка, но на седьмом месяце произошло несчастье. Обоих не спасли. Самуил… Человек, скажем так, тонкой душевной организации. Не то что мы с вами, Лазарь. Миттен был уверен, что трагедия сломала его бесповоротно. Он запил. Забросил себя, лавку, бедняжку Белинду. Думаю, вы и без лишних подробностей знаете, что происходит с теми, кто опускается на дно.