– Племянница Хинрича, Марлина Элк, вдова виконта Эверта Элка, – с готовностью отозвался полицейский с нашивками фельдфебеля. Его русоволосый напарник был молчалив и наблюдал за мной настороженно. – Она берет под опеку несовершеннолетних детей маркграфа. Других родственников у Хинрича не осталось. Фрау Элк прибыла где-то через час после того, как увезли тело. Мы специально вызвали ее. Нужно было забрать детей: после короткого опроса они оставались в своих комнатах и уже начинали нервничать. Также требовалось проследить за домом, организовать прислугу и разобраться с документами в кабинете. Именно виконтесса, принимая гостиную у горничных, по ее словам, заметила, что вода затекла за панель, которая раньше казалась частью стены.
– А жена бургомистра? – Если остальным семейное древо покойного было известно, у меня пока общая картина не складывалась.
– Скончалась полгода назад, – пожала плечами фон Латгард. – Сердце прихватило, если я правильно помню. Медики ее осмотрели, состава преступления не нашли, и Ойген надел траур.
Кажется, все, что выходило за временные рамки последних недель, сейчас представлялось фон Латгард несущественным. Но ведь секта не появилась из воздуха? Как и книги на стеллажах, и детские кости, и пентаграмма на полу тайника – краска была старой, потрескавшейся. Но пытаться привязать каждую смерть или странность к нынешнему положению вещей, конечно, было глупо. Поэтому я воздержался от комментариев.
– Насколько виконтесса Элк разумна? С ней можно договориться?
– Строго говоря, в проход спустилась не она, – скосив взгляд на напарника, сообщил русоволосый полицейский и скрестил руки на груди. – Это была экономка Хинрича. Когда женщины обнаружили, что вода с пола заливается за панель, фрау Элк, по ее словам, побоялась спускаться. А как только снизу раздался испуганный крик, сразу вызвала нас. Мы нашли экономку без сознания. Сейчас женщина в больнице, мы предупредили, чтобы к ней никого не пускали. Так что, если фрау Элк не соврала и действительно не видела комнаты, о делах бургомистра и секте известно только нам.
– И экономке, – напомнила фон Латгард, – но убедить молчать ее проще, чем виконтессу. Остальные же пусть строят домыслы и предположения. Заодно понаблюдаем за реакцией людей. Возможно, кто-то из сектантов занервничает и выдаст себя. Рядом с медальонами лежат, похоже, письма. На имена и конкретику я не рассчитываю, но почерк и особенности изложения дадут подсказки. Где же Селма?!
Фон Латгард раздраженно затушила сигарету в горшке крупного растения со множеством длинных и узких листьев, ниспадающих с подоконника.
– Ладно тебе, Хильда, – несколько наигранно отмахнулся Маркус, будто пытался всех приободрить. – Миттен маленький, уверен, что и секта у нас небольшая. Сколько там медальонов лежит на полке? По пальцам пересчитать! С учетом того, что несколько членов уже выбыли, поймать осталось семь человек. Справимся!
Я задумчиво потер обруч на горле, почесал бороду и кивнул, соглашаясь с Маркусом. Действительно, с таким количеством разобраться несложно. Главное – найти. И при этом не забыть про демона. И про бесов. И черт его знает про что еще.
Пока мы рассматривали тайник бургомистра, пока приехала Селма, пока составили полную опись, на улице стемнело. В окнах соседних домов зажегся свет. Темно-синее небо нависло совсем низко над Миттеном, стерев очертания Хертвордского хребта. К нему бледно-серыми полосами тянулся дым, горечью разбавляя запахи свежести и льда. Снег шел лениво. Крупные редкие хлопья, искрясь, падали сквозь оранжевые ореолы фонарей и похрустывали под ногами. Вдоль домов к центральной площади протянулись свежие дорожки следов.
В столице с освещением все было плохо: один фонарь на пару перекрестков да робкие отсветы из-за задернутых занавесок – все, что доставалось припозднившимся берденцам. Миттен же на магические фонари не поскупился. От этого ночная темень становилась непривычно уютной.
День продолжал убывать. Приближалось зимнее солнцестояние – Мать всех ночей. Сейчас она уже привычно скрывалась за традиционным Адвентом и праздничными сценками нахтвайнских вертепов, растворялась в гимнах, восхваляющих Господа, и звенела среди игрушек. И все-таки ее можно было разглядеть. Вот даже в висящем на двери дома напротив венке из еловых ветвей с яркими каплями ягод падуба. Зеленый – цвет надежды, красный – кровь Йехи, замкнутый круг – вечная жизнь Господа. Именно так теперь говорят приоры, забывая, что традиция подобным образом украшать жилища укоренилась на этой земле куда раньше, чем пришла новая вера.