– Череп вроде цел, – резюмировал Самуил и, кажется, опрокинул мне на голову всю оставшуюся мазь. – Но я бы все-таки показал вас врачу. Не тошнит? Зрение не ухудшилось?
– Тошнит… Разве что от голода. – Я пытался выглядеть бодрее, чем был на самом деле. – Не хрустальный.
– Если больно, значит, нужна помощь, и неважно, из чего вы сделаны. – Самуил засуетился по хозяйству. – Кофе, чай, что-то покрепче?
Неожиданная забота оказалась до отвращения приятной. Хотя даже под пытками из меня бы не вытащили признание в этом. И, помня о желудевом суррогате, поджидающем в гарнизоне, я снова выбрал кофе.
Блюдо с подогретыми оладьями переместилось в центр стола, вокруг него как по волшебству появились мисочки с вареньем и медом. Я узнал только малиновое, второе – темное, однородное – опознанию не поддавалось. Мне и себе Самуил выделил простые белые тарелки, а перед высоким стулом Бель поставил особенную, расписанную цветами мака. Рядом – стакан с теплым молоком. А вот кофе снова едва не оказался у меня на брюках: Самуил переоценил силы и чуть не выпустил кружку из обожженных рук. Перехватил ее за секунду до катастрофы. Немного плеснуло, попав на стол, но я стер капли рукавом.
– Простите! – Он недовольно встряхнул ладонями. – Добавить молока или будете черный? Сахар?
– С сахаром и молоком, пожалуйста. – Горечь от крепкой утренней бурды, принесенной Маркусом, до сих пор чувствовалась на языке. – Может, мне тоже сделать что-то полезное?
– Вы в гостях, Лазарь, – напомнил Самуил. – Сидите. Даже не пытайтесь помогать! Тем более вроде делать больше и нечего… Может, омлет приготовить, если вы хотите что-то посытнее? Это быстро. И вот обезболивающее. Выпейте сразу.
Я закатил глаза. Суетился он забавно, но в этом чувствовалось желание хотя бы день не проводить вместе с горем и потерей. Уверен, между собой Фалбертам было сложно поддерживать невозмутимый вид в доме, где все напоминало о Ребекке. Гость – хоть я, хоть фон Латгард, хоть сам демон – помогал Самуилу отвлечься, и он явно надеялся, что для Бель этот вечер тоже пройдет легче.
– Уймитесь уже, – проворчал я, – лучше поделитесь какими-нибудь городскими сплетнями или байками.
Я переложил к себе в тарелку четыре оладьи, показывая самые серьезные намерения на их счет, и зачерпнул немного темного варенья, оказавшегося черничным.
Сладкое я на самом деле не любил. Но ел. И вообще отличался всеядностью. Главное в пище – сытность, а вкус – приятное дополнение, не больше. Единственной моей слабостью, которую особенно любил осуждать Йозеф, было пиво.
– Вот, например, можете отплатить рыцарю-командору той же монетой: рассказать, чего она так к вам прицепилась. Неужели была такой хорошей подругой фрау Фалберт?
– Особо и платить нечем, – вздохнул Самуил и, тоже поставив перед собой кофе, сел напротив. – Это у нас с Ребеккой развернулась драма в нескольких актах, только успевай с соседями обсуждать… А у фон Латгард, как мне кажется, просто не сложилось.
– Папа, сплетни – женское занятие! – громко заявила Бель. Она прошла в кухню и изобразила книксен, придержав подол домашнего хлопкового платья. – Добрый день, герр Рихтер! Спасибо, что присоединились к нам.
– Добрый, Бель. – Я салютовал золотоволосой малышке кружкой и подивился, какой собранной и серьезной она была для своих лет. Мне казалось, в таком возрасте не все дети умеют хотя бы связно говорить, а в основном только бесятся, будто в каждом сидит по демону. – Можешь обращаться по имени.
– Ну, солнышко, – грустно улыбнулся Самуил, – я теперь и папа, и мама – мне сплетничать можно. А герр судья только послушает, сам не будет.
Следом за Бель в кухню пестрым шаром вкатилась кошка. Ее отмыли и расчесали. Шерсть, раньше торчащая клоками, сейчас лоснилась, а выражение морды стало неописуемо наглым, будто это не добрые Фалберты приютили бродяжку, а кошка сделала им одолжение. Пока Самуил усаживал дочь на высокий стул и подкладывал дополнительную подушку, Фильга проинспектировала пустую миску, недовольно мяукнула и, чуть пригнувшись, осторожно приблизилась ко мне. Понюхала ногу и, видимо признав меня достойным, с мурчанием выгнув спину, принялась тереться, оставляя на брюках длинные шерстины.
– Сама стирать будешь, – беззлобно проворчал я, доел оладью, опустил руку вниз и, почесав кошку между ушами, несколько раз провел ладонью вдоль спины. Судя по тому, как под шерстью остро ощущались позвонки, набирать вес до нормы Фильге предстояло еще долго.
Она с готовностью попыталась руку закогтить и даже попробовать на вкус, чуть прикусив пальцы, но тут же повалилась на спину и подставила округлое пузо, доверив самое дорогое.