Надо отметить, что отражения я видел повсюду, даже в оконных стеклах, словно все они тоже были зеркалами. Поразительная иллюзия.
Внутри камина лежали дрова для растопки, как будто на дворе стояла жестокая зима.
Все двери были двустворчатыми, с изящно изогнутыми позолоченными ручками и резными панелями, обрамлявшими зеркала или стекла.
Я с интересом оглядывал комнату, стараясь ничего не пропустить, оценивая и запоминая каждую мелочь и уделяя особое внимание деталям, которые казались мне непонятными. Многое поначалу поразило меня и даже вызвало недоумение. Назначение всех этих предметов я узнал позже.
На специальных подставках красовались китайские статуэтки и великолепные стеклянные вазы с цветами. Особенно меня порадовала греческая урна. Повсюду стояли кресла и диваны, обитые персиковым бархатом с золотым шитьем, столики с блестящими столешницами, вазы, расписанные чудесными лилиями и огромными золотыми маргаритками. Пол покрывал потрясающей красоты ковер с вытканным изображением древа жизни, на ветвях которого среди райских плодов сидели сказочные птицы. Под сенью древа мастер изобразил людей в восточных одеждах.
Так всегда: мир менялся, иногда не в лучшую сторону, становился все более сложным. Но, несмотря на любые открытия и новшества, я повсюду видел детали времен моей юности. Вот и сейчас, в этой комнате, каждый предмет был так или иначе создан по знакомым мне эстетическим принципам.
Мне вдруг представилось, что на ковре изображены древние израильтяне, те самые, которых предали, когда Навуходоносор завоевал северное царство. Это случилось еще до падения Иерусалима. Перед глазами промелькнули видения прежних битв и пожаров.
«Азриэль, — мысленно приказал я, — возьми себя в руки».
«Расскажи мне о Храме разума, — попросил я, тщательно скрывая свое восхищение убранством комнаты. — Что же он собой представляет, если его глава живет в такой роскоши? Ведь это твои личные покои? Неужели твой дедушка прав, и ты действительно вор и шарлатан?»
Грегори не ответил, однако я видел, что вопрос ему не понравился. Он молча наблюдал за мной и ждал, когда я снова заговорю.
«Там лежит газета, открытая на странице, которую ты читал, — сказал я. — На ней фотография Эстер. Она улыбается. Теперь это уже история. А что в чашке рядом с газетой? Черный кофе? Я ощущаю его аромат. Все это твое, личное, здесь ты отдыхаешь и размышляешь. Твой Бог, есть у него разум или нет, очень богат. — Я улыбнулся. — А ты очень богатый священник».
«Я не священник», — возразил Грегори.
Неожиданно одна из зеркальных дверей открылась, и в комнату робко вошли двое юношей в белых рубашках с жесткими воротничками и темных брюках. Грегори занервничал и быстрым раздраженным жестом приказал им удалиться.
Юноши повиновались и плотно притворили за собой дверь.
Мы вновь остались одни. Я ощущал собственное дыхание, чувствовал, как движутся в орбитах глаза, и был до слез счастлив, что могу прикоснуться к реальным вещам. Будь я в тот момент один, непременно расплакался бы.
Я с подозрением смотрел на Грегори. Ночь за окнами сверкала огнями, отражавшимися в зеркалах. Огней было невероятно много. Свет играл в эту эпоху такую же важную роль, как в прежние времена вода. Даже в этой комнате я видел множество ярких ламп под кремовыми абажурами, на тяжелых бронзовых подставках. Свет, свет, свет… Повсюду.
Я почти физически ощущал возбуждение Грегори. Он едва сдерживался, ибо жаждал засыпать меня вопросами, вытянуть все, что я знал. Но я упрямо молчал и твердо стоял на ногах, как будто был живым человеком, имеющим право поступать как вздумается.
По комнате гулял легкий ветерок, наполненный запахами деревьев, лошадей и машин. Шум мчащихся внизу автомобилей разрывал тишину ночи. От него можно было избавиться, закрыв окно, но тогда нам не удалось бы насладиться ароматами улицы.
Терпение Грегори лопнуло: он не мог больше сдерживаться.
«Кто вызвал тебя? Кто поднял тебя из праха? — спросил он. — Ты должен ответить, потому что теперь я твой повелитель».
Вопросы прозвучали не слишком резко, скорее, в них слышалось искреннее любопытство ребенка, явно несвойственное Грегори.
«Не советую говорить со мной таким тоном, — заметил я. — Мне ничего не стоит убить тебя. Поверь, я сделаю это с легкостью».
Я с удовлетворением отметил, что сопротивление его воле ничуть меня не ослабило.
А что, если мой повелитель теперь — весь мир? Что, если им мог стать каждый? Перед мысленным взором я увидел яркую вспышку Божественного огня.