Я промолчал.
«Скажи, о чем ты думаешь сейчас?» — спросил Зурван.
«О бедуинах, — ответил я. — О том, как весело было их убивать».
«Упрямец», — усмехнулся маг.
Он закрыл глаза и задремал. Я сидел рядом, смотрел на него, а потом и сам погрузился в сон, точнее, застыл в своем теле, продолжая прислушиваться к шорохам в саду и далекому шуму города, казавшемуся мне музыкой. Я смотрел наверх, где по оливам с ветки на ветку порхали птицы. Пришли сны, и передо мной возникли цветущие сады, сияние света, фруктовые деревья и веселые духи, лица которых были исполнены любви.
А еще во сне я услышал слова: «И я дарую тебе сокровища тьмы и сокрытые в тайниках богатства, и ты должен знать, что я, Бог, который называет тебя по имени, есть Бог Израиля… Я создаю свет и тьму. Я дарую мир и порождаю зло…»
Я открыл глаза. Тут же до ушей моих донеслись чудесные песнопения, и под их чарующие звуки и шелест ив на ветру я вновь задремал.
13
— Пятнадцать лет я странствовал с Зурваном, выполняя все его приказания и просьбы. Как я уже сказал, он был богат. Время от времени ему хотелось путешествовать под видом обыкновенного человека, и мы отправлялись на корабле в Египет, потом возвращались в Афины или другие города, где он бывал в юности и которые уже отчаялся увидеть снова.
Зурван старался ничем не выдать, что он маг, хотя иногда люди, обладавшие даром ясновидения, все же узнавали его. Пользовался он магической силой лишь тогда, когда его просили исцелить больного. Везде, где нам приходилось бывать, он покупал, просил дать на время или даже велел мне выкрадывать таблички и свитки, имевшие отношение к магии. Он внимательно изучал их, читал и требовал, чтобы я хорошенько запоминал написанное. Потом он сказал, что чтение свитков только подтвердило его убеждение, что магия почти везде одинакова.
Воспоминания о тех годах навсегда сохранились в моей памяти, и я считаю это великим счастьем и милосердным даром, ибо о времени, прошедшем с момента его смерти до сегодняшнего дня, я практически ничего не помню. Бывало, я просыпался без всяких воспоминаний и с тоской служил своим повелителям. Иногда они сами лишали себя жизни, и я становился свидетелем этого. Должен признаться, такие моменты доставляли мне удовольствие. Бывало, я по собственной воле переносил свой прах от одного господина к другому. Но все это видится мне смутно, словно в тумане, как нечто бесцельное и лишенное смысла.
Зурван был прав: избавиться от боли и страданий я мог, только забыв обо всем. И не один я, остальные духи тоже. Кровь и плоть, телесные нужды — вот что возрождает память в человеке. Полное отсутствие этого дарует сладкое ощущение беспамятства.
Зурван сделал новую шкатулку для моего праха — из прочного дерева, покрытую изнутри и снаружи золотом. В шкатулке было оборудовано специальное место для праха, и мой скелет уложили в позу младенца в утробе матери. Работу над шкатулкой он поручил искусным столярам, поскольку не доверял мастерству прислужников-духов и считал, что живущие в материальном мире выполнят ее гораздо лучше.
Шкатулка имела прямоугольную форму и была достаточно просторной для моего скелета. Снаружи на стенках вырезали мое имя, слова, с помощью которых меня можно пробудить, и предупреждение, гласившее, что меня нельзя призывать для злых дел, ибо зло обернется против того, кто осмелится его возжелать, и что нельзя уничтожать мой прах, ибо это сделает меня абсолютно свободным.
Все это было изложено в форме заклинаний и стихов на многих языках, и надписи полностью покрывали поверхность шкатулки.
Помимо прочего, на шкатулку поместили еврейский символ, означавший жизнь.
К счастью, Зурван успел завершить создание шкатулки задолго до своей смерти, ибо она постигла его совершенно неожиданно. Он умер во сне, а меня призвали, только когда его дом в Сиракузах уже оказался во власти мелких воришек и деревенских жителей, которые знали, что родственников у Зурвана нет, и потому не испытывали страха. Зурван не оставил демонов охранять свое тело, и грабители, шарившие по дому, в конце концов нашли шкатулку, произнесли над прахом заклинание и разбудили меня.
Я убил всех, вплоть до маленького ребенка, копошившегося среди одежды Зурвана. Я убил всех до единого. А ночью жители деревни пришли к дому мага с намерением сжечь его и таким образом уничтожить обитавшее там зло. Меня это вполне устраивало, поскольку я знал, что Зурван, хоть и грек по рождению, не относил себя ни к одному роду или племени и желал, чтобы его останки предали огню. Тело его я уложил так, чтобы оно побыстрее сгорело.