В комнате повисло молчание. В тусклом свете лампы я отчетливо видел свою руку, лежащую на книгах, и крошечные складки кожи на ней, а там, где у людей находится сердце, ощущал острую боль.
Льстивый собеседник старика не выказал вины, стыда или раскаяния и выглядел совершенно спокойным. Такую невозмутимость можно было объяснить только абсолютной невиновностью либо безмерной порочностью и злосердием.
«Но это же безумие — обвинять меня в таком преступлении, дедушка, — оправдывался он. — Чего ради я мог бы его совершить? Ведь я такой же богобоязненный человек, как и ты…»
«Замолчи!» — приказал ребе, вскидывая руку.
«Мои приверженцы никогда не подняли бы руку на Эстер, — тем не менее продолжал Грегори. — Они…»
«Замолчи! — вновь воскликнул ребе. — Хватит! Говори лучше о своем деле. Чего ты хочешь?»
Грегори покачал головой. Неуверенная улыбка выдавала его смущение и замешательство. Он собирался с мыслями, чтобы заново начать разговор. Губы его дрожали, хотя старик этого, наверное, не замечал — его зрение было не таким острым, как у меня.
Пальцами левой руки Грегори по-прежнему сжимал сложенную бумажку — чек, который он предлагал ребе в качестве подношения.
«Речь о рассказе, который я слышал от тебя однажды, — начал он, теперь говоря по-английски быстро и уверенно. — В комнате сидели мы с Натаном, но я не думаю, что Натан обратил на него внимание. Он был с… С кем именно, я не уверен. Не помню, кто еще находился рядом, кроме разве что Ривки, сестры моей матери. Кажется, несколько пожилых женщин. Но точно знаю, что все происходило здесь, в Бруклине, почти сразу после нашего приезда. Я могу спросить у Натана…»
«Оставь в покое своего брата», — прервал Грегори старик, на этот раз по-английски, причем говорил он негромко, но бегло и правильно, словно это был такой же родной для него язык, как идиш.
Возможно, причиной тому послужил бушевавший в груди ребе гнев, способный заставить человека произносить слова очень тихо и отчетливо.
«Даже не приближайся к Натану. Не смей его тревожить. Тем более что, как ты сам только что сказал, Натан ничего не слышал».
«Я знал, что ты ответишь, ребе, — кивнул Грегори. — Знал, что ты не позволишь втянуть Натана в эту историю».
«Продолжай», — велел старик.
«Да, знал и потому пришел к тебе с такой просьбой. Объясни мне все, и я не стану беспокоить своего возлюбленного брата Натана. Но я должен понять… В тот день ты говорил о тайне. О ком-то, кого называл Служителем праха».
Я был потрясен. Его слова лишили меня самообладания и привели в состояние шока, отчего я стал еще более видимым. Если бы в тот момент он повернулся и обнаружил меня, я ничуть не удивился бы. Я призвал на себя одежды, точно такие же, какие покрывали тело цадика. В то же мгновение я ощутил тяжесть черного шелка, мягкого и теплого. Одеяние плотно облегало мою фигуру. Повеяло теплом, а лампа на потертом шнуре вдруг закачалась.
Ребе долго смотрел на лампу, потом перевел взгляд на внука.
«Стой спокойно, Азриэль, — приказал я себе. — Замри и слушай. Разгадка близка».
«Ты помнишь? — спросил тот. — Семейная тайна… Сокровище, именуемое Служителем праха…»
Старик, несомненно, понимал, о чем речь, но молчал.
«Ты тогда сказал, — продолжал настаивать Грегори, — что это сокровище однажды принес твоему отцу какой-то мусульманин, спустившийся с гор, и отдал в уплату долга».
Ах вот оно что! Цадик владел моим прахом! Но он не был моим повелителем и никогда им не станет.
Старик исподтишка следил за внуком. Взгляд его был суровым.
«Ты разговаривал со старой Ривкой, — настойчиво продолжал Грегори. — И пересказал ей слова мусульманина. Ты заявил, что твоему отцу не следовало принимать дар, но его смутила надпись на деревянной шкатулке — она была на древнееврейском. А ты назвал эту вещь мерзостью и утверждал, что ее необходимо уничтожить».
Я улыбнулся. Что я испытывал в тот момент — облегчение или гнев? Не знаю. Мерзость! Это я-то мерзость? А что, если эта мерзость способна враз покончить с вами обоими и разнести в щепки комнату, развеять по листочку все ваши книги?
Я прижал руку ко рту, ибо не мог позволить, чтобы в присутствии цадика с губ моих сорвался даже вздох. Не говоря уже о том, чтобы заплакать.
Цадик по-прежнему сохранял внешнее спокойствие и молчал, давая внуку выговориться.
«Ривка спросила, почему ты не уничтожил эту вещь, — медленно и терпеливо продолжал Грегори. — А ты ответил, что сделать это отнюдь не просто. Что шкатулка сродни древним свиткам и манускриптам, и с ней следует обращаться бережно и уважительно. И еще ты говорил о каком-то документе. Ты помнишь, дедушка? Или мне это приснилось?»