— Слушай, я вот помогаю Свету, но в Бога как-то не очень верю, — признался я.
— А ты поверь, а еще лучше постарайся прийти к нему. Потому что, если в сердце человека нет Бога, его места занимает Дьявол.
— Красиво. Но где-то я что-то подобное уже слышал, — задумчиво проговорил я. — Алан, твой рассказ все запутал, но ты так и не объяснил, как вдруг так получилось, что ты стал служить Свету.
— Все очень просто. У меня в мире началась самая настоящая война, между сторонниками Света и приверженцами Тьмы. Та самая, о которой я тебе говорил — с убийствами, армиями штурмующими бастионы, кровопролитными сечами. Тьма оказалась разбита. Многие тогда были убиты. Других взяли в плен, осудили и отправили в тюрьму. В их числе и моих родителей. Меня не тронули. Так и не смогли доказать причастности к делу Тьмы. Я тогда много чего передумал. Много с кем поговорил. И пошел к Светлым. Они, пускай и, поколебавшись, но приняли меня к себе. Решили дать шанс десятилетнему мальчику. В течение года меня учили всяким необходимым в дороге штукам — находить верную дорогу, уметь выживать без подручных средств, разбираться в людях, распознавать ложь, а еще меня учили убивать во имя Света. В одиннадцать лет я стал агентом, и не безуспешно уже выполнил множество заданий. Они, конечно, были несколько проще нынешнего, но благодаря им, я доказал свою полную лояльность. Избавление истинного мира Света от вампиров-отщепенцев, станет для меня последним. Если все пройдет гладко, то мои родители будут прощены и выпущены из тюрьмы. Пускай домой мы вернуться не сможем, зато снова будем все вместе. К тому же, они больше не будут страдать, как мучаются сейчас в той тюрьме.
— Ты же говорил, что твои родители умерли!
— Я несколько приукрасил, существующее положение вещей, хотя не могу сказать, что очень уж сильно. Я тогда не был готов к этому разговору и всячески старался избежать дальнейших расспросов. Хотя, если уж быть до конца откровенным, смерть оказался бы для них куда более милостивым наказанием.
— Ну ладно, пускай так. И что дальше?
— Теперь, я думаю, ты понимаешь, что для меня освободить мир Даны от вампиров, гораздо важнее, чем сделать тоже самое для тебя. Я не перед чем не остановлюсь, ради моих родителей!
— Я тебя понимаю, — тихо сказал я. Мне совершенно искренне было жаль Алана.
— То есть, фактически ты служишь Свету лишь потому, что хочешь добиться прощения для своих родителей? Но как же тогда быть с абсолютной убежденностью в самом благом начинании вашего дела? Получается, что ты обманываешь?
— Вовсе нет. Я же тебе говорил, что много чего успел обдумать. Я искренне верю, в дело Света. Да, своим теперешним служением, сопряженным с возможностью моей смерти, я завоевываю прощение для родителей, — он говорил как-то неискренне, будто повторяя однажды заученный текст. Механически, что ли, безразлично. — Но это вовсе не значит, что как только мои родители станут свободными, я отрекусь и перейду на сторону Тьмы. Вполне вероятно, что я откажусь от дальнейшей полевой работы. Я хочу жить, и не скрываю этого. Еще меньше мне захочется рисковать собой, когда родители окажутся рядом. Но, вместе с тем, оставив эту работу, я, своей жизнью, своими делами и помыслами, все равно буду служить Свету. Я предан ему абсолютно и безраздельно. Не будь мои помыслы искренними, никто бы не дал мне возможности работать, заслужить прощение.
Алан замолчал. После его рассказа все запуталось еще сильнее. Свет, Тьма — красивые ярлыки, за которыми, судя по всему, может скрывать что угодно. И вот так, в течение простого разговора, вряд ли можно было разобраться и хотя бы для себя решить — на чьей стороне правда. Алан был прав — нужно было жить в этих условиях, видеть конкретные дела сторонников каждой фракции, и уже для себя решать.
Зато мотивация друга стала мне куда ближе. Спасение родителей куда понятней, некоего мистического «дела Света», о котором, так много с жаром, раньше говорил Ал.
Я верил Алану, ведь он был моим другом. И не сомневался, что когда он говорит о том, что выбрал правильную сторону, так оно и есть.
То, что Алан говорил, выглядело вполне логично. Не, скажем «демократия» и «коммунизм», а Свет и Тьма. Но было нечто, меня смущающее. Будь эти слова, всего лишь словами, не имеющих под собой ничего, люди, за долгие годы, смогли бы разглядеть истинную сущность вещей. Они бы увидели обман, и назвали вещи своими именами. Свет есть Свет вовсе не по названию, а по своей сути. Выходило так.