Некое жужжание, и верно, кружилось в морозном воздухе. Очнувшись, Вертухин увидел, что Кузьма, стоя посреди двора, вертит освобожденной от сала веревкой над головой Калентьева, а Калентьев с половой тряпкою в руке бросает в него мерзлыми коровьими лепешками.
Со слугою Вертухину, конечно, повезло крепко. Где еще найдешь столько утешения, глядя, до какой горячности и расстройства может дойти человек.
Вдали баня купца Разгонова пыхала дымом и жаром, и золотистые искры уносились в темнеющее студеное небо. Алая вечерняя заря освещала крепость, зимнее поле и застывшую речку с кротостью благонравной девицы.
— Фетиньюшка, любезная сударыня, — сказал Вертухин, — оденься ты на этот банный прием у Белобородова турчанкою в жаркий день.
— Да почему же я не могу быть одета, как все истинно благоразумные люди?! — возмутилась Фетинья. — То есть раздета в бане?
— Прикрытая целомудренными одеждами красота твоя будет сладка всем невыразимо. Голая же ты предстанешь без твоей женской тайны и возбудишь склонность к тесному с тобой общению. А это не ко времени. Разве ты презрительная женщина?
— Но вить и не турчанка!
— Никто и не подумает, что ты турчанка.
Видя, что ум Фетиньи занят всякими неразумными вымыслами, Вертухин добавил со страстью:
— Когда освободимся от Пугача, полетим на четверне в Санкт-Петербург и упадем в ноги государыне императрице нашей, дабы благословила нас.
Да какая женщина устоит против сих волшебных слов, приятным ей человеком произнесенных! Фетинья кинулась искать в своих пожитках тонкую синюю занавеску, дабы сделать из нее накидку.
По распоряжению Лазаревича в баню уже тащили веники: обыкновенные, из соседнего леса — один кедровый и один можжевеловый, — а также редкие по зимнему времени, чудом найденные у мещанина Куроедова и купленные по екатеринбургскому медному рублю каждый — один из картофельной ботвы и один из крапивы.
И вот час роскошества настал! Девять мужчин и две женщины собрались в бане, как в передней у знаменитого лекаря, чин чином усевшись голыми задницами на березовые нерушимые скамьи.
Здесь были:
Белобородов то ли в простудной, то ли в похмельной трясучке;
верный Рафаил, с ног до головы заросший крепким монгольским волосом;
Вертухин с большим медным тазом на коленях и огнем блестящего вымысла в глазах;
Лазаревич, увешанный вениками, будто вороньими гнездами;
лысый мещанин Яков Срамослов с железным ковшичком в руке, словно просящий подаяния;
Кузьма с веревочкой;
Калентьев с половой тряпкой;
два служки для вытаскивания на воздух напарившихся до полусмерти;
жена купца Разгонова Домна, по причине своего телесного величия занявшая сразу две скамьи;
мещанская вдова Варвара Веселая, не мывшаяся доселе нигде, кроме как в русской печи, и приглашенная из человеколюбия.
Не было только предводительницы сего праздника — Фетиньи.
Но вот тяжеленная дверь охнула и впустила огненную южанку, всю в женских тайнах и сокрытых красотах.
Ни свечи, ни лучины не растапливали, только невинная заря освещала баню через слюдяное окошко. Поэтому Фетинью кто определил как наложницу Белобородова, кто как татарку, заехавшую в гости к Разгоновым, и ни один, кроме Вертухина, не распознал в ней приживалку в доме арендатора Билимбаевского завода. Разве что сам Лазаревич, вдруг глянувший на нее с изумлением.
Вертухин, сидя в углу, осматривался да лелеял вымыслы свои заветные. У него и малого сомнения не было, что турецкий злоумышленник в бане теперь находится, когда тут собрались все, кто злоумышленником тем и мог быть. Надо лишь облить Фетинью водой, дабы проступили все ее прелести. Вертухин располагал материей, что внезапно явленная красота турчанки вражьего пособника первого же к ней притянет, как душу южную и милую.
Как могла турчанка оказаться за тысячи верст от родины в бане посреди русских снегов, его не занимало. Да вот вить она тут сидит в прекрасноубранном платье, наливная, золоченая, сладкая — яблочко, апельсин и хурма! Здесь она, и все тут!
Лазоревая занавеска воздушно окутывала статную Фетинью, как одеяния Семирамиды, коя, сказывают, прилетела в жизнь голубкою и улетела из жизни голубкою же.
Просто сердце радовалось.
Глава тринадцатая
Накрылся медным тазом и все выведал
Баня была заполнена дорогими медными тазами. Округлые посудины лежали вверх дном на полке, на скамьях, на полу тесно, как овцы в загоне. Нельзя было шагу ступить, чтобы не налететь на один и, поскользнувшись, не сесть на другой. Бока их горели жаром, как шлемы тридцати трех богатырей.