Глава двадцать первая
Парад козлов и собак
Начальнику Тайной экспедиции Степану Шешковскому была оказана милость, от коей он памяти лишился и в сии великие морозы подать ему епанчу вместо шубы приказал. В оной епанче он теперь сидел подле императрицы Екатерины Второй в ее карете, дрожа, как суслик, от холода и страха, буде не справится со своим делом.
Карета стояла напротив ледяного дома, горящего миллионом разноцветных солнц. Карета была потертой и без украшений, лошади вислозадые, а кучер походил на отощавшего медведя-шатуна, одетого в рясу. Императрица распорядилась устроить свой выезд так, чтобы не привлекать ничьего внимания.
— Что ты делаешь, любезный? — спросила Екатерина, оборотившись к Шешковскому, который, приоткрыв шторку, наблюдал за улицей. — Почему молчишь о своих вымыслах?
— Думу думаю, как лучше дело спроворить.
— Думай, думай, любезный друг. Хорошо придумаешь — благочинность и покой во всем государстве российском поможешь учредить. Плохо придумаешь — задница твоя будет за тебя думать.
Степан Шешковский, лучше всех в России знавший, как думают задницей, завозился на своем месте.
— Трудное дело, матушка государыня. Где это видано — определить врага отечества нашего, первый раз его узрев.
— Было бы легко — взяла бы с собой кота сибирского вместо тебя. С ним теплее — он жирный. И мурлычет. А ты, яко балтийская килька, — немая, тощая да скользкая.
— У тебя, матушка государыня, из рук и глиста не выскользнет, — горячо сказал Шешковский.
— Я и говорю: от тебя одну дрянь только и услышишь. Гляди усердней: людишек со всей империи собрали, среди них и те могут быть, кои тайно к толпе бунтовщиков прилепились и в себе злодейские умыслы носят. Как при дворе заговорщики сыщутся да с оными злодейскими невеждами сговорятся — несдобровать ни мне, ни тебе.
— Во имя твое, матушка государыня, и ради благополучия России сделаю все, что даже свыше моих сил! Сделаю все, а уж что выйдет, то выйдет.
— Так сильно не тужься — как бы чего на самом деле из тебя не вышло, — сказала Екатерина. — Но гляди в оба. А теперь докладывай, как злодея усмиряют.
Злодей в России тем годом был только один — Емелька Пугачев. Еженедельно Степан Шешковский сказывал императрице доклад о толпе злодейской и усмирении оной. Доклад всегда совершался скрыто от других глаз и ушей, но впервые начальник Тайной экспедиции делал его в таких суровых условиях. Он вытащил бумаги и стал читать, ежась от мороза и вздрагивая от негодования. Екатерина смотрела на него холодно: воистину его телодвижения были похожи на содрогания выброшенной на лед мелкой рыбешки.
«От оренбургского губернатора дошло уведомление, — докладывал Шешковский, — что в оной губернии оказалась сильная разбойническая шайка, которая не только грабит, разоряет и мучит поселян, но и устрашенных кровопролитием, ласкательствами к себе в сообщество привлекает. Между же сею разбойническою шайкой один беглый с Дону казак Емельян Иванов сын Пугачев, скитавшийся пред сим в Польше, наконец отважился даже без всякого подобия и вероятности взять на себя имя императора Петра III, под которым производит там наижесточайшее тиранство. Сие зло в слабых и неосторожных людях подобный моровой язве вред произвести может…»
Шешковский прервался и осторожно посмотрел на императрицу.
— Да разве я про то не знаю?! — нетерпеливо сказала Екатерина. — Ну и дурак ты!
— Так для дураков и писано.
— Как исполняют, что приказано против сей моровой язвы?
Сии вопросы были уже не по ведомству Шешковского, но он имел похвальную привычку вникать во все тонкости, сопричастные его делам. Степан Иванович Шешковский был один из лучших чиновников во всей России: писать способен, а к мздоимству не расположен, пьянству не предается, в делах годен. Таких людей в государстве российском имелось всего двое: он да Екатерина Великая.
Шешковский переложил бумаги и продолжил:
«…во время заразительной болезни учреждены во всех уездах из дворян частные смотрители, сохраняющие тишину и добрый порядок во вверенных каждого смотрению жительствах: почему и ныне ими же осмотрено, все ли в каждом селении дороги, кроме одной, которою въезжают в селение и из оного выезжают, перекопаны, на проезжей же дороге сделаны ли рогатки или ворота, да и все селения окопаны ли рвами так, как предписано. Где того не сделано, то хотя по неудобному к земляной работе времени обывателей к копанию рвов не принуждают, однако ж велят и крайне того наблюдают, чтоб кроме въезжей и выезжей, зимней дороги из каждого жительства другой никакой не было…»