Быстрое северное солнце спешило сомкнуться с горизонтом, воздух густел и наполнялся смутными, похожими на сны очертаниями, кои днем были невидимы, а сейчас подступали со всех сторон. Край этот до того был мало заселен, что обитали в нем почти одни только привидения да лешие.
«И на что нам этот кусок льда и снега? — думалось Кузьме, для денщика несказанно образованному, но в поисках пропитания утратившему половину знаний, кои он в свое время получил. — Кто возьмет отсюда хотя бы на алтын пользы? Здесь и жить никто не сможет».
И когда вдали слева показались над лесом рыжие дымы, Кузьма принял их за костры, коими местные люди обогревают диких зверей, дабы они не замерзли и на них можно было охотиться.
То были дымы Невьянского завода, одного из преизрядных демидовских промышленных устройств.
Обоз миновал Невьянск стороною и свернул направо к лесной кержацкой деревне, дабы переночевать, а уж утром выехать на Сибирский тракт.
Глава тридцать вторая
Любовь и морозы
Первый разбойник не тот, кто изрядно разбойничает, а тот, кто имеет дарование далеко видеть, хорошо слышать и быстро бегать, дабы прежде времени, до назначенной судьбою казни, в руки государевых людей не попасть. Белобородов был первый из первейших. И главное, чему научился у него Вертухин — по лесам окольными дорогами носиться, да так, что и видений от него не оставалось, одни только слухи. На утренней заре и сам кержак Половников, у коего он останавливался со своим обозом, уже не ведал, что случилось ночью в его избе: то ли он стаю леших ненароком пригрел, то ли ум его, скособоченный от подушки, полынью набитой, мечты заморские произвел. Мечты были и приятные, и срамные: будто ночевал в его избе отряд чужеземцев, и каждый из них попотчевал его кружкою пива, которое для любого кержака притягательней молодой девки и ужасней козлиной мочи.
То-то он заметил, что поутру в избе пахло Европой и Петром Первым, коего он хорошо помнил.
Старик ушел на неделю в лес сражаться с соблазнами при помощи пистолета из двух перст и молитвами, похожими на победные выкрики.
А Вертухинский обоз помчался к Сибирскому тракту, дабы пересечь его и лесной дорогой к деревне Некрасовой вылететь.
Лошади, отведавшие у Половникова сладкого овса, в пух и прах разносили розовый промороженный воздух, сбоку по вершинам елей скакало с ними наперегонки багровое солнце, под ударами ветра сверкающие фейерверки с ветвей сыпались, а на вершине каждого холма глаза наполняла белесая пустота неба, как еще не сбывшиеся, но уже близкие к жизни мечтания.
И вперяя туманный взор в эту бесконечную пустоту, Вертухин опять добродетельными думами преисполнился.
«Айгуль, ты, моя Айгуль! Все свои душевные дарования кладу на пропитание одной надежды завершить победою великие тяготы да к стопам твоим припасть. Пускай даже с разбитым рылом, но рядом с тобою быть и снизу вверх на тебя глядеть, поелику сверху вниз — недостоин! Намедни повстречался я, лунноликая Айгуль, с человеком преподобным. Ученый Александр Гумбольдт соблазнял меня тысячью рублей идти к девкам да вступился за мою честь великий уроженец земли русской Михайло Ломоносов. Сей достойный господин ослепил своей яростью Александра Гумбольдта и отбил меня у проклятого немца. День вчерашний вспоминаю я со стыдом и ужасом, поелику провел его без мысли о тебе, а только с думою, как уберечь от презрительных женщин также верного своего слугу Кузьму Соколиноглазова. И едем мы с помянутым Кузьмой теперь дорогой длинною без женской ласки, но с мечтами о возвышенном…»
— А хорошо бы, Кузьма, сейчас распучить наши утробы ведром пива да по три порции вина выглотить! — сказал он, на секунду прервав свои покаяния.
— Да песен поорать! — согласился Кузьма.
«…А посему, лепесточек мой лиловый, ежечасно о нашей любви молюсь и не чаю, когда тебя увижу. Легчайших звуков песня во мне поет, и хороводы златоносных грез кружатся. Среди бессчетного числа женщин прекрасноглазых узнал бы я тебя по одному только тончайшему телодвижению…»
— Ведал ли ты, Кузьма, что такое любовь? — спросил тут Вертухин у верного своего спутника.
— Любовь — главная причина продолжения жизни, — сказал Кузьма нравоучительно.
— И что? — Вертухин опешил от неожиданного поворота.
— А жизнь вызывает старение организма.
Кузьма опять впал в безумие философии. Дальше будет хуже: он примется кормить Пушку салом на веревочке или подпрыгивать на заднице. Вертухин не медля ни мгновения вытянул кнутом чубарого, который был запряжен в их сани. От рывка лошади Кузьма повалился на спину, задрав ноги вверх и приветствуя небеса крупными стежками просмоленной дратвы на подошвах крепко и умело подшитых валенок.