— Она просила, — ответила Сергеева, указывая рукой на Царевскую, — и Роза Борисовна.
Адвокат сделал паузу, чтобы дать время секретарю полностью записать столь важный ответ свидетеля. Потом он снова обратился к Царевской:
— Скажите правду, свидетельница! Я понимаю, что вам жаль детей подсудимой, но ведь и у Душко дети…
— Я протестую, — приподнялась Роза Борисовна. — Адвокат неправильно задает вопросы.
Царевская глянула на свою бывшую подругу, на Душко, сидящего рядом с ней, и тихим голосом произнесла:
— Адвокат прав, Роза Борисовна: у Душко тоже дети. А вам ложь не помогла. Зачем продолжать ее?
Роза Борисовна демонстративно повернулась к свидетельнице боком, словно говоря, что не желает с ней иметь ничего общего. Душко, наоборот, как-то весь выпрямился, и лицо его просветлело.
Сам по себе оговор, не подтвержденный другими доказательствами, не страшен. Но в этом деле у него была опора — свидетельства Царевской и Сергеевой. И вдруг эта опора рухнула. Остался один оговор, но уже обнаженный, скомпрометированный. Роза Борисовна не хотела этого замечать, с еще большим рвением «уличала» Душко. Но все было напрасно: слушали ее только потому, что в последнем слове подсудимый может говорить обо всем, что считает нужным сказать. На то оно и последнее слово.
Судьи совещались долго. Но никто не уходил. Ждали. Тут были почти все работники магазина и орса, которых Роза Борисовна не преминула назвать «друзьями Душко». И, наверное, она недалека была от истины. Люди, сидевшие в зале весь процесс, и впрямь прониклись сочувствием к заведующему магазином.
Душко был признан виновным в халатности и подвергнут исправительным работам без лишения свободы. Немолодой мужчина, много повидавший на своем веку, услышав слова судьи «…из-под стражи освободить», вдруг заплакал.
Роза Борисовна приговор восприняла спокойно, хотя для нее он был суров — восемь лет лишения свободы.
— Буду жаловаться, — сказала она.
Но жалоба не поступила. Почему она, рьяно обвинявшая другого, вдруг сдалась? Судить об этом не просто. И все-таки есть надежда, что судебное разбирательство не прошло бесследно и для Розы Борисовны. Не могла она не понять всего ужаса своего падения. Но только понять — мало. Нужно полностью, без остатка искупить свою вину. У Розы Борисовны такая возможность есть: у нее еще много дней впереди, чтобы не раз обдумать все случившееся и прийти к единственно правильному решению — всегда жить честно.
Суд не забыл и о лжесвидетелях — против них было возбуждено уголовное дело.
Любая, казалось бы, самая невинная ложь — аморальна. Она так или иначе ранит человека, а порою уродует ему жизнь. Но еще страшнее заведомая ложь. Она — преступление. И нет ей оправдания, как нет таких целей, пусть самых гуманных, на защиту которых следовало бы призывать обман.
Сергеева и Царевская поступили вопреки этой истине и горько поплатились. Детям Розы Борисовны поможет не ложь, а правда.
ТАБАКОТРУС
Лагода ощупывал каждого входящего в клеть, невзирая на лица. А вот Жору Стукина не проверял. Улыбнется он табакотрусу доверительно, одними глазами, как бы говоря:
«Неужто мне не верите?» — и шагает себе дальше. Уже целых полгода так и шло. Жору не контролировали. В душе Лагода ругал себя за это, но обидеть парня подозрением не мог. Нравился он ему.
Знакомство их началось случайно. Однажды сидел табакотрус, или, как его официально называют, рабочий поверхности первого разряда, в углу нарядной и ожидал спуска в шахту. Вдруг подошел парень — высокий, улыбчивый.
— Ивану Кирилловичу привет! — сказал он бойко и присел на корточки перед стариком.
— Здравствуй, — ответил Лагода, поднимая белесые брови. — Что-то не помню я тебя.
— Меня перевели к вам с другой выработки, — коротко объяснил Жора. — Хочу прочесть вам стихи Николая Анциферова. Про вас, Иван Кириллович.
— Про меня? — удивился Лагода.
Жора достал из кармана спецовки маленькую книжечку в черном переплете, нашел нужную страницу и начал: