— В чем именно?
— Я прошу вас только не читать мне нотаций — сама это могу делать.
Женщина чуть усмехнулась, и я заметил, как на мгновение ее взгляд остановился и вся она замерла, словно окаменела.
— Я слушаю вас.
— Помогите моей дочери! — крикнула она, протягивая руки над столом, который нас разделял. — Она гибнет. И все потому, что Соловьиха ее околдовала.
Должно быть, я невольно улыбнулся.
— Вы зря смеетесь, — рассердилась посетительница. — Я к вам пришла за защитой, а вы…
— Видите ли, — сказал я. — В наш атомный век колдовство уже не действует, и лучше будет, если вы выбросите все это из головы.
— Но я просила вас не читать мне нотаций…
— Боюсь, что иначе не смогу вам помочь.
— Сможете, если пожелаете.
— Чего вы все-таки хотите?
— Хочу, чтобы вы приняли мою жалобу на Соловьиху и строго наказали ее.
— За что?
— За то, что она напустила на мою дочь порчу, и дочь сохнет.
— Вам, наверное, следует показать дочь врачу, — осторожно посоветовал я.
— Врачу? Разве моя дочь больна? У нее ничего не болит.
— И все-таки иногда не мешает обследоваться…
— Я к вам не за этим пришла. У меня жалоба, и прошу ее разобрать, — она извлекла из сумки два тетрадных листка, исписанных мелким непонятным почерком. — Здесь все сказано.
Кое-как разбирая написанное, я мельком пробежал жалобу-заявление, смысл которой сводился к требованию наказать гражданку Соловьеву Анастасию Павловну и запретить ей заниматься колдовством. Суд, конечно, не мог слушать такое дело. Но как убедить в этом посетительницу? Я протянул ей жалобу и попытался вежливо объяснить, что в суде занимаются реальными фактами, а не мистикой. И поэтому мы не можем принять заявление.
Она вскочила со стула, лицо ее пылало от гнева:
— Я не возьму свою жалобу обратно. И прошу дать мне письменный ответ.
— Хорошо, — согласился я. — Ответ вы получите, — хотя и не представлял, как ей ответить. Наверное, придется вынести постановление и отказать в привлечении к ответственности гражданки Соловьевой…
Посетительница ушла, оставив заявление на столе. Когда через некоторое время в комнату вошел народный заседатель Николай Полянов, серьезный парень, бригадир проходчиков, я сразу подумал о Метельниковой — так звали мою недавнюю гостью. А что, если поручить ему жалобу, пусть разберется в этой истории.
Полянов долго читал заявление, а когда кончил, задумчиво произнес:
— Странный случай. Не знаю, что тут можно сделать.
— Наверное, сначала надо побывать у «ведьмы» и поговорить с нею, — посоветовал я, видя, что он согласен заняться проверкой. — Может быть, их как-то можно будет примирить.
— Попробую, — сказал Николай и спрятал жалобу в карман.
Николай Полянов заходил в суд не только тогда, когда его вызывали. Рассказывая о шахте, интересовался, какие дела слушаются, спрашивал, не нужно ли в чем помочь.
В суде всегда находилось дело: то нужно проверить удержание алиментов, то как идет перевоспитание условно осужденных, то выполнение частных определений и немало другого, требующего постоянного контроля. Понятно, что Николай всегда получал поручения. Выполнял он их точно и в срок.
«Неужели на этот раз у него ничего не выйдет?» — думал я. Впрочем, ничего удивительного, если и не выйдет…
Ведь речь идет о случае исключительном, где, наверное, нужен не юрист, а хороший врач.
Недели три Николай не подавал никаких вестей, и я уже начал беспокоиться. Но вот он появился в суде. Его приветливое круглое лицо светилось улыбкой.
— Дело на мази, — сообщил он, присаживаясь к столу, чтобы рассказать обо всем подробно.
Анастасия Павловна Соловьева, худая сутулая старуха, встретила заседателя неприветливо.
— Я из народного суда, — представился Николай.
— А я никогда ни с кем не судилась, — отрезала она, закрывая дверь перед самым носом посетителя.
— Зато с вами хотят судиться…
— Со мной?!
— Да, — утвердительно кивнул Николай и, воспользовавшись замешательством хозяйки, вошел в сени, заставленные всевозможными склянками вперемешку с пучками сушеной травы. — И пришел я, — продолжал си, — чтобы этот суд расстроить.
Женщина подняла голову и задержала на заседателе свой пронзительный взгляд. Глаза у нее горели лихорадочным блеском. «Она и в самом деле, как ведьма», — невольно подумал Николай.