Вот тут бы вам и разобраться, что к чему, а не валить все на одного человека, которому сейчас живется совсем не сладко.
И если вы хотите помочь, то помогите и снизьте мне меру наказания. Ваши же поучения никак не помогают. Тут уж ни вы, ни мой начальник отряда майор Голубенко, который тоже пытается меня воспитывать, ничего переменить не можете.
6 января 1968 года.
Значит, пять лег мне дали правильно? Что ж, и на том спасибо. А я-то, дурень, надеялся, что вы примете участие в моей судьбе. Выходит, ошибся. Чем дальше, тем больше я понимаю, что заворожила всех вас моя жена. Мне беспрестанно твердят, что права она. А я не могу согласиться. Ночами лежу с открытыми глазами и думаю: почему так получается?
Она виновница моих бед, и ей полное доверие. «Упрямый ты, Рухленко, — сказал мне как-то майор. — Как бык упрямый. Долго тебе придется у нас перевоспитываться. Может быть, все пять лет». И пусть! Буду страдать за свой характер. Жаль только сына! У меня с ним дружба. Бывало, ходили на пляж. Купаться он любит. Из воды не вытащишь. Для сына я ничего не жалел: и мороженое ему, и пирожное, и ситро… Все игрушки, какие были в магазине, есть у моего Игорька.
Но вот теперь, когда жена упекла меня на пять лет, кто его побалует? Некому. Хоть я и с характером, гражданин судья, но болит у меня сердце. Оно ведь не каменное и несправедливости не переносит.
Ну, да ладно. Жалобы мои вам уже надоели. Помочь вы мне не хотите или не можете, поэтому и беспокоить вас больше не буду. У вас уже новые дела, другие преступники, которые, небось, тоже пишут и просят смягчить меру наказания. Всем не поможешь. К тому же и не все заслуживают помощи.
Недавно к нам прислали в колонию какого-то развратника. Мерзкий тип. Плюнуть хочется на его лысину. Его кровать напротив моей. Прошло дней десять, но я еще и слова ему не сказал. Никакого желания у меня нет с ним разговаривать. Так что беседую сам с собой, и еще мысленно с сыном.
Как видите, гражданин судья, жизнь у меня — не позавидуешь. Но и при такой жизни я не намерен менять своей позиции.
14 апреля 1968 года.
Я обещал вам не писать. Но есть такой повод. Сегодня год, как я в заключении. Но как вспомнишь, что еще впереди целых четыре, настроение падает. Правда, могут освободить досрочно, но это не для меня. Начальство колонии хоть и не ругает, однако и не жалует. Ясно, что тут не обошлось без начальника отряда Голубенко. Он меня недолюбливает. Наверное, потому, что на его беседы я не реагирую положительно.
Моя мать говорила, что покорный телок двух маток сосет, а я удался ершистым. И вместо молочка обхожусь чистой водицей. Хотя не совсем так. Мои друзья, а по-вашему — собутыльники, скинулись по рублю-другому и прислали мне передачу. Стало быть, есть у них совесть. А вы писали, что с выпитой рюмкой дружба кончается. Ошибаетесь, гражданин судья. Тот, с кем ты выпил, всегда придет на помощь в трудную минуту.
Вот попади Кузя (это тот, что в прокатном цехе) в колонию, кто о нем вспомнит? И на воле он один, и здесь будет таким же горемыкой. А умрет, закопают, и никто не выпьет на его могиле.
А вы говорите о ложной дружбе, будто предали меня те, кто пил со мной под вишенкой. Все это одни слова. Сейчас мне довольно затруднительно опровергнуть все ваши доводы. Но когда выйду на волю, сделаю это обязательно.
18 октября 1968 года.
Сдается мне, что вы задались целью одолеть меня. Ну зачем вам это надо? Я ведь никому дорогу не перешел, жил по-своему. И дальше хочу так жить. Несмотря ни на что — хочу! А вы меня сбиваете с позиции. Пусть неправильной, но моей позиции. Сейчас у меня сумбур в голове. Дошло до того, что не пошел на работу, режим нарушил (ударил по лицу лысого развратника). За все это дали пять суток штрафного изолятора. Отсидел, а легче не стало. В общем, что-то творится со мной. И, как я понимаю, все это от того, что я затеял с вами переписку. Не надо было мне этой переписки. Я человек твердый, имею свое понятие, а вы захотели меня переделать на свой манер. Не выйдет! Больше писем мне не пишите! А напишете — читать не стану.
10 января 1971 года.
Вы, наверное, уже и не ждали от меня известия. Ведь прошло около трех лет, как я замолчал. Мое молчание — это только видимость. В самом же деле — душа кричала и металась, как загнанный зверь. Не знаю, есть ли еще такие упрямые люди, как я. Лучше бы их не было. Сколько твердили мне, что надо быть человеком, а не эгоистом, — ничего не доходило. Вернее, что-то доходило, но я гнал прочь из мыслей все человечное и разумное. И горой стоял на своем, хотя чем дальше, тем больше видел, что иду не туда. Особенно это прояснилось, когда мои же друзья (Витя Петров, Толя Портнянский и Алик Любченко) прислали мне письмо. И в нем все было похоже на ваши письма. Я прямо ошалел от злости, Предатели! Пили мою водку, а говорят с чужого голоса. Теперь, когда я, можно сказать, пришел в норму, мне понятно, почему мои друзья взялись за перо.