И вот настала пятница. Мать, подавая завтрак, спросила:
— Что с тобой, сынок? Ты всю ночь разговаривал во сне. Звал какого-то Боцмана…
Виталий вздрогнул, и вилка застыла у него в руке.
«Если бы она знала, какой Боцман будет ждать меня сегодня у кинотеатра!» — горько подумал он.
В обеденный перерыв в цехе к Виталию подошел комсорг, его тезка, по фамилии Перебейнос.
— Ну, как, перевоспитываешься? — спросил он. — Сегодня комсомольское собрание, я приглашаю тебя на него.
«Вот она, выручка, — промелькнуло в голове Виталия. — Скажу, был на собрании!»
Но тут же родилась другая, дерзкая мысль: открыться тезке. Неужели он не поможет найти выход из положения.
— У тебя время есть? — спросил Виталий и, получив утвердительный ответ, обо всем рассказал комсоргу.
Тот некоторое время молчал, наконец сказал:
— Собрание придется отложить…
«Причем здесь собрание», — поднял удивленное лицо Виталий.
Перебейнос вплотную подошел к расстроенному Виталию, положил ему руку на плечо:
— Так ты не подводи Боцмана — пойди на встречу с ним. А я с ребятами подоспею вовремя…
Виталий глянул на крепкие руки комсорга, вспомнил, что перед ним мастер спорта по боксу, и широко, от души улыбнулся:
— Это верно — подводить Боцмана не следует.
СКАНДАЛ ПОД ЦЕРКОВНОЙ КРЫШЕЙ
Крест возвышался над серой шиферной крышей и ярко блестел на солнце. Вечерами в окнах белого продолговатого здания мерцали отблески свечей, слышалось тихое пение. Казалось, ничто не может нарушить жизни скромного храма божьего.
И вдруг в поселке словно бомба взорвалась. Церковный староста Халимендик подал в суд заявление, обвиняя отца Федора в рукоприкладстве и сквернословии. Прихожане, услышав о скандале, заволновались…
В день слушания дела перед входом в народней суд с самого утра собралась толпа. Тут было много старушек в темных одеждах, видимо, тех, что постоянно слушали проповеди отца Федора, а теперь пришли, чтобы поддержать морально своего пастыря. Отец Федор был у них в почете. Он обладал внушительной осанкой и густым басом. Староста Халимендик, наоборот, был хилым, неуживчивым человеком, вечно спорил по пустякам и особой симпатией у прихожан не пользовался.
После конфликта эти двое уже не могли ужиться под тихой церковной крышей и надеялись, что народный суд все поставит на свое место. Отец Федор считал, что будет побежден церковный староста, Халимендик же был уверен, что духовной власти священника пришел конец.
Так они оба и предстали перед народным судом — непримиримые и враждебные. Халимендик сидел на первой скамье, боясь оглянуться назад, на темноликих старушек, которые наполнили зал. Он знал, что они благоволят не к нему, а к отцу Федору. Что ж, сейчас они увидят подлинное лицо своего наставника. Староста с нетерпением ждал, когда судья предоставит ему слово. Но тот почему-то медлил, стал расспрашивать, где он, потерпевший, был во время войны.
Халимендик попытался уклониться от ответа:
— Это не относится к делу, — нервно возразил он.
Но судья настаивал, и Халимендику пришлось сказать, что он был на оккупированной территории.
— Чем занимались? — продолжал допрос судья.
— Разве здесь судят не гражданина Кандыбенко Федора? — возмутился Халимендик.
Еще до рассмотрения дела судья знал: Халимендик был власовцем, но об этом верующие должны узнать из его уст, чтобы не было у них никаких сомнений. Поэтому судья пропустил мимо ушей вопрос потерпевшего и терпеливо разъяснил ему:
— Чтобы правильно решить дело, мы должны знать о вас все.
— Я ничуть не хуже отца Федора! — крикнул Халимендик. — Он дезертир!
— А вы кто же?
— Я отбыл десять лет.
— За что?
— Служил во власовской армии…
В зале послышались возмущенные выкрики:
— Ирода пригрели. Гнать его!
Судья позвонил. Шум утих, и Халимендик устало опустился на скамью. Он был зол на себя, на сидящих в зале, на все на свете: столько лет держать в тайне свое прошлое и вдруг в несколько секунд открыть! Только надежда на то, что он все же разоблачит отца Федора, удерживала его на месте.
Отец Федор попытался произнести нечто вроде проповеди о том, что нынче государство всем простило согрешения военных лет, и поэтому нечего вспоминать давно минувшее.
Судья умело вел судебный процесс. Он напомнил отцу Федору, что тот, исповедуя других, сам должен покаяться перед честными людьми. Священник немного помолчал и, степенно разгладив бороду, начал давать показания: