— Служил я в армии и с врагом дрался. Но попал в окружение. А когда вырвался из плена, то стал верить в бога, ибо он помог мне…
— И после этого не вернулись в армию? — спросил народный заседатель, участник войны. Он был четырежды ранен, но из строя не ушел и воевал до самой победы.
— Я стал служить господу богу…
— В тылу у фашистов?
— Мы тайно молились, чтобы всевышний ниспослал победу нашим воинам.
— А не лучше ли было бы с оружием в руках завоевывать эту победу?
Отец Федор склонил голову, давая понять, что он согласен с народным заседателем. Зал напряженно молчал. И вдруг какая-то женщина из задних рядов громко выкрикнула:
— У меня три сына с войны не вернулись!
Судья позвонил, но женщина продолжала:
— Молился он. Шкуру свою спасал! Вот что он делал!
Отец Федор стоял безмолвно, склонив голову. Он с ужасом думал о том, что все происходящее в суде мгновенно разнесется по поселку, и тогда путь для него в церковь будет закрытым навсегда.
Халимендик тем временем приободрился: пусть ему несладко, зато священнику хуже вдвойне. Но то ли еще будет!
Церковный староста давал показания, понимая, что каждое его слово подрывает авторитет отца Федора, осмелившегося ударить его в ризнице. И он, потерпевший, здесь, на суде, постарается нанести священнику такой удар, после которого уже никак не подняться.
— Сограждане, перед кем мы преклоняем свои колена? — спрашивал Халимендик, обращаясь к прихожанам. — Только «Отче наш» отец Федор читает правильно, весь же остальной его разговор пересыпан сквернословием и бранью. У него есть жена и дочь, но, несмотря на это, он прелюбодействует.
— Ложь! — донесся голос из зала.
Халимендик быстро обернулся, глянул назад и с усмешкой сказал:
— Любовницы отца Федора здесь, и, если народ пожелает, могу назвать их…
Зал молчал. Видно, верующим неловко было углубляться в явные грехи отца Федора. Пусть Халимендик что-то и преувеличивает, но нельзя уйти от главного — отец Федор оказался таким же проходимцем, как и церковный староста. Одним словом, как говорится в народе, два сапога пара…
Наступила очередь давать показания обвиняемому — отцу Федору. Он стоял перед судом весь красный, растерянный и никак не мог собраться с мыслями. Судья не торопил его.
— Не отрицаю, — заговорил подсудимый, справившись с волнением, — я ударил гражданина Халимендика за то, что он воровал деньги, пожертвованные прихожанами на нужды церкви. И раньше Халимендик тоже воровал, но не попадался на горячем…
— А вы, святой отец, разве не воровали? — подхватил Халимендик. — Ну-ка, вспомните!
— Не было того!
— Почти половину церковных денег он присваивал себе, — объяснил Халимендик. — Он вор!
Кроме потерпевшего и подсудимого суд допросил еще свидетелей, членов церковного совета. Выяснилось, что отец Федор избивал неугодных ему лиц, волочился за женщинами, пьянствовал.
Вначале они пили вдвоем с Халимендиком, но потом не поделили прибыли и рассорились.
Народный суд приговорил отца Федора, он же Кандыбенко, к шести месяцам исправительных работ на общих основаниях с отбытием наказания по месту жительства.
ВЫЕЗДНАЯ СЕССИЯ
Разбирательство дела по месту жительства либо по месту совершения преступления обычно называют выездной сессией. Подсудимый жил в поселке Криничном и тут же совершил преступление.
И вот суд прибыл в поселок. Около клуба толпился народ, недалеко от входа стояла серая с решеткой на задней дверце автомашина. На стенде, где обычно помещались рекламы кино, было выделено крупными буквами: «Суд». Но никто не вчитывался в объявление: все и так знали, кого должны судить.
Из клуба вышел милиционер, открыл дверцу автомашины, и оттуда показалась остриженная голова. Подсудимый оглядел толпу черными, как смоль, глазами, улыбнулся. Он видел одни знакомые лица и не хотел, чтобы ему сочувствовали. Не становясь на подножку, спрыгнул прямо на землю и вразвалку направился в клуб, сопровождаемый конвоем из двух милиционеров.
…Поначалу, еще когда Ваня Пугаченко ходил в школу, он дергал за косы своих сверстниц, озорно свистел, забирался в чужие сады воровать яблоки, за что и был подстрелен из ружья, заряженного солью, тайком курил. Но вот Ване исполнилось шестнадцать лет, и он, окончив восьмилетку, что называется, вышел в люди. Его взяли на ферму. Он должен был вместе с Федотычем, сухоньким старичком, подвозить воду и корма.