Федотыч говорил ему:
— Ты, паря, не торопись. В нашем деле главное — доход иметь.
Пугаченко был смекалист и ловок, но тут никак не мог понять деда. Но вскоре понял. Однажды они везли телегу дерти. Проезжая мимо двора тетки Козодоихи, один мешок, как бы невзначай, сбросили в ее палисадник. А когда управились, уже вечером, зашли к ней в хату.
Козодоиха — широколицая, лет сорока пяти женщина встретила их приветливо, зажарила яичницу и поставила на стол две бутылки самогона. Ване Пугаченко налили граненый стакан сивухи, и он, не желая ударить лицом в грязь, залпом выпил. Все поплыло кругом. Тетка Козодоиха не ходила, а летала по комнате, а борода деда смешно дергалась, хотелось ухватить ее, но руки не повиновались.
Козодоиха всем, в том числе и себе, налила по второму стакану, но Федотыч прямо из-под носа парня забрал стакан и сказал:
— Ему довольно. Разве не видишь — захмелел…
— Нет! — стукнул кулаком по столу Пугаченко. — Не захмелел! — и скверно выругался.
Даже Федотыч, немало слышавший в жизни, разинул рот от удивления:
— Ишь ты, щенок…
— А ты — старый козел!
Этого Федотыч стерпеть не мог, схватил парня за шиворот и под одобрительные возгласы Козодоихи вышвырнул во двор. Пугаченко зарылся лицом в снег, несколько минут лежал неподвижно, не понимая, где он и зачем. Потом немного протрезвел, с трудом поднялся и побрел прочь от дома Козодоихи. Злость бушевала в его душе, и он мысленно придумывал самые страшные муки для деда. Переступив порог своего дома, не раздеваясь, повалился на кровать и уснул. Утром бабушка Нюра, у которой жил, попыталась выяснить, где и с кем он напился.
— Не твое дело, старая, — грубо отрезал Пугаченко и, сильно хлопнув дверью, ушел.
Федотыч встретил его как ни в чем не бывало. Они запрягли лошадь и поехали за соломой. О случившемся не было сказано ни слова.
Выпивки с Федотычем стали повторяться. Пугаченко понимал своего наставника с полуслова и с удовольствием брался за любую «левую» работу. Знал, что в награду за труды будет бутылка.
На ферме парня не узнавали. Он никого, кроме Феодтыча, не понимал, сквернословил, однажды ударил доярку. Та молча поплакала в темном углу — тем дело и кончилось. Бабушка Нюра пошла к отцу Пугаченко, пожаловалась:
— Иван не слушает меня, почитай, каждый день является домой заполночь, пьяный…
Семен Алексеевич, выслушав свою мать, пообещал поговорить с сыном. У него другая семья: жена и двое малолетних детей. С первой женой он развелся давно, когда Ване было всего три года. С тех пор сын и жил у бабушки, а его мать вышла замуж и куда-то уехала. Семен Алексеевич работал агрономом в колхозе, был очень занят, и у него не нашлось времени, чтобы обстоятельно и подробно побеседовать с сыном. Как-то встретил его на ферме, мимоходом спросил:
— Что ты там, Ваня, бабушку обижаешь?
Пугаченко сдвинул шапку на затылок и как можно равнодушнее ответил:
— Выдумывает старая…
Отца срочно позвали — нужно было уезжать, и он, вскочив на подножку грузовика, бросил на ходу:
— Все-таки, Ваня, ты полегче с бабушкой, и вообще…
В клубе Семен Алексеевич стоял перед судом и, глядя на край сцены, признавал:
— Проглядел, упустил из виду сына. Все, знаете, некогда…
Федотыч в суд не явился, он был серьезно болен. Его допрашивали на предварительном следствии, и он не отрицал, что они с Ваней «баловались горилкой». Его не привлекли к ответственности — стар был, но от работы на ферме отстранили. Слишком поздно. То дурное, что он успел привить Пугаченко, вошло в кровь и плоть парня, проявлялось на каждом шагу.
Первый раз его судили за драку на вечеринке. Тогда Пугаченко только исполнилось восемнадцать, он получил год исправительных работ. Но выдержки хватило ненадолго. Не отбыв полностью наказание, вновь нахулиганил: прямо на ферме избил девушку Калину Гаевую. Калина ему нравилась, и он ухаживал за ней. Узнав о темных делах «дружков», Калина сказала Пугаченко: «Видеть не хочу тебя, ворюгу!» Тут он и пустил в ход кулаки. А потом весь вечер буйствовал в поселке, пока не приехала из районного центра милиция и не задержала его.
На этот раз Пугаченко так легко не отделался. Его осудили к трем годам лишения свободы за хулиганство и мелкую кражу. В колонии Пугаченко зарекомендовал себя с лучшей стороны: соблюдал режим, трудился. По отбытии половины срока наказания его досрочно освободили, заменив неотбытую часть условным заключением, и направили на стройку. Но он бросил работу и приехал в Криничное. «Я хотел видеть Калину Гаевую, жить без нее не мог», — объяснял свой поступок Пугаченко. Калина убедила его вернуться на стройку.