Перед отъездом он встретил Федотыча. На прощанье они выпили, и Пугаченко направился в клуб, в тот самый, где его сейчас судят в третий раз. Ему встретился Сергей Лазунько. Когда-то они учились в одной школе, но затем пути их разошлись. Сергей окончил техникум, работал на соседней шахте. Он увидел, что Пугаченко пьян, и по-дружески посоветовал ему:
— Иди — ка ты, Ваня, лучше спать.
Это не понравилось Пугаченко, и он зло огрызнулся:
— Не твое дело, куда мне идти, — толкнул Сергея. Тот попытался унять хулигана и схватил его за руку. Но Пугаченко вывернулся и ножом ударил парня в лицо.
Теперь Пугаченко припомнили все: и плохое поведение, и прежние судимости, и побег из стройуправления, и это особо злостное хулиганство. Он не отрицал своей вины, понимал, что невозможно спорить против очевидных фактов. И в то же время пытался смягчить ее.
— Я, конечно, не хотел этого, — показывал он в суде. — И если бы Сергей Лазунько меня не затронул, ничего бы и не было. Когда я выпивши — сам не свой становлюсь…
Наконец суд все выяснил. В дополнение адвокат спросил подсудимого:
— Как дальше думаете жить, Пугаченко?
— Исправлюсь, обязательно исправлюсь, — был ответ.
— Я защищал вас в прошлый раз, и вы говорили то же самое.
Пугаченко молчал. Раньше ему верили, а тут — осечка… Не верит Пугаченко и общественный обвинитель Петр Глухов, с которым они когда-то были дружны.
— Нечего, Иван, голову морочить, — сказал он в своей речи. — Ты — позор нашего села. И не пытайся искать сочувствия — его не будет!
За сценой находилась небольшая комната, в которую удалился суд, чтобы вынести приговор. Но совещаться мешал шум, поднявшийся в зале.
— Негодяй!
— Человека на всю жизнь изуродовал!
— Вон из села!
— Я выйду и успокою их, — предложил народный заседатель.
— Не надо, — остановил его председательствующий. — Пусть люди выскажутся — у них накипело на сердце…
Приговор был суровым: восемь лет лишения свободы. Суд не нашел никаких обстоятельств, смягчающих вину Пугаченко, и избрал ему максимальную меру наказания, предусмотренную законом.
Председательствующий коротко объяснил осужденному срок и порядок обжалования приговора, учитывая, что тот уже усвоил этот порядок в прошлых судебных заседаниях.
— Ясно? — спросил судья. — Вопросы будут?
— Спасибо за полную катушку, — бойко ответил Пугаченко, стараясь казаться этаким беззаботным и разбитным парнем. Он оглянулся назад, в зал, плотная людская стена угрожающе молчала. Все, кто был здесь, стояли и смотрели на него. И он среди множества лиц вдруг увидел черную повязку, закрывающую пустую глазницу у Сергея Лазунько. Холодок побежал по спине Пугаченко, и сердце трусливо дрогнуло. Он быстро отвернулся и, втянув голову в плечи, поспешно сел на место.
Ему хотелось, чтобы все они как можно быстрее оставили зрительный зал. Односельчане шли мимо, их презрение и ненависть жгли его. С ними была и Калина Гаевая — та, что могла стать его женой, но теперь уже никогда не станет ею.
Пугаченко почувствовал, как из зала вышел последний человек, с опаской поднял голову и глянул на опустевшую сцену. Судьи тоже ушли.
— Едем, — предложил он конвоиру.
— Подождем малость, — ответил милиционер и усмехнулся. — А то как бы по шее тебе не надавали.
— Пусть дадут, и то легче будет.
Милиционер погасил улыбку и удивленно глянул на осужденного: неужели дошло?
20 ЛЕТ СПУСТЯ
Однажды в клубе электромеханического завода я читал лекцию о семье и браке. В зале находились рабочие, пришедшие прямо со смены. Слушали внимательно. Любовь, брак, семья, дети — это касалось всех.
— Есть такая пословица: насильно мил не будешь, — сказал я.
— А вот в жизни об этом иногда забывают…
И я вспомнил случай, когда молодой парень, неоднократно судимый за хулиганство, пытался навязать свою любовь одной работнице этого завода.
— Почему вы не называете фамилий? — раздался голос с места.
— Видите ли, когда речь идет о сугубо личных отношениях людей…
Снова тот же голос из зала:
— Вы хотите сказать об Александре Быкове?
— Да.
— Так это я, — заявил мужчина, вставая. Он был в рабочей спецовке. Его виски отливали серебром. — Не узнаете?
Я не узнал его. Со дня суда прошло много лет. Тогда передо мной сидел остриженный мальчишка с дерзким взглядом, сейчас стоял другой человек.