— Отворяй ворота, мать, — сказал он.
Машина въехала во двор. По этому поводу Нина к обеду поставила на стол коньяк высшей марки. Она уже не была той наивной девчонкой, которая верила, что Гриша в рот не берет хмельного. Теперь он частенько являлся домой навеселе. И это, пожалуй, было единственным, что омрачало их семейные отношения. Но Ковтун умел уговорить и обласкать жену, и она быстро успокаивалась.
Летом Нина поручила сыновей матери, и они с Гришей поехали на «Волге» к морю. Домой возвратились бронзовыми от загара. И тут к ним на квартиру явился Игнат Фролович, впервые с тех пор, как они сюда вселились. Он не захотел сесть, молча посмотрел по сторонам на мебель и ковры на полу и на стенах, глухо произнес:
— Доскакался, зятек, в прокуратуру вызывают…
Ковтун скользнул взглядом по лицу тестя. Брови Игната Фроловича грозно сошлись. «Ты — вор!» — казалось, говорил он. «Нет! — Ковтун весь сжался. — Только не это».
— Мало ли чего вызывают! — вмешалась Нина.
— Я поздно к вам пришел, надо было раньше.
— Не говори загадками, папа.
— Никаких загадок нет. Ревизия обнаружила крупные приписки на третьем западном участке. Бригадира и горного мастера арестовали.
«Значит, Панков и Безусенко уже «там», — пронеслось в сознании Ковтуна, — и теперь очередь за мной».
— А при чем здесь Гриша? — сердито спросила Нина.
— Эх, доченька моя, — глубоко вздохнул Игнат Фролович. — Ослепило тебя барахло разное, ковры да платья…
— Ты почему молчишь? — обратилась Нина к мужу. — Или это правда?
Ковтун поднял голову, глаза его косили куда-то в сторону. В них стоял ужас.
Игнат Фролович устало опустился на стул и повелительно сказал:
— Иди к следователю и расскажи честно, как все было.
— И меня не посадят? — пролепетал Ковтун.
— Вот этого я не знаю.
— Но ты, отец, как старый коммунист, можешь похлопотать где надо.
— Не могу. Совесть не позволяет.
— Гриша! — бросилась к Ковтуну жена. — Неужели ты в самом деле воровал?
Ковтун схватился за голову и, словно безумный, стал метаться по комнате, натыкаясь на мебель. Нина громко, навзрыд заплакала.
Игнат Фролович подошел к дочери, обнял за плечи.
— Успокойся, Нина! — обратился он к ней, как в детстве. — Василек и Петя пока останутся у нас. Да и тебе, видно, придется перебираться.
— А мебель, а машина?
— Все это надо вернуть государству.
Конец этой истории естественный. Было следствие, состоялся суд. Ковтун, припертый фактами, полностью сознался.
— Я подписывал фиктивные наряды на работы, которые не выполнял, — давал он показания. — Их составляли так много, что в отдельные дни я будто бы работал в шахте все двадцать четыре часа подряд.
— Как вы делили деньги? — спросил прокурор.
— Мне — третья часть, остальные отдавал бригадиру, — он кивнул на Панкова, сидевшего рядом.
Цепочка тянулась дальше: бригадир — горный мастер. Оки тоже были здесь, на скамье подсудимых. Как же Ковтун, молодой проходчик, оказался связанным с группой расхитителей? Бригадир, ранее судимый за приписки, вовлек в пьянку, зажег в душе страсть к деньгам. Он же с помощью взяток нашел путь к горному мастеру.
Вся жизнь Ковтуна после того, как он поставил свою подпись на первом фиктивном наряде, стала зыбкой, как трясина. Сознание, что он преступник, не покидало его. Достаток, мебель и машина — все это не могло заглушить постоянного страха. Двойная жизнь становилась невыносимой. И теперь, слушая приговор, Ковтун чувствовал некоторое облегчение. Была по крайней мере ясность — предстояло отбыть в колонии наказание, чтобы потом, начав жить сначала, твердо ходить по земле.
Игнат Фролович за время суда и следствия стал седым как лунь. Не мог простить себе, что не поборол неприязнь к зятю и не вмешался в его жизнь. Думал победить его показным равнодушием. А случилось наоборот. И не мог уже, как раньше, идти по шахтному поселку с высоко поднятой головой. Каждый имел право сделать ему упрек: не чей-нибудь, а его зять наложил позорное пятно на всех.
Старый горняк понимал, что пятна этого могло не быть. Ведь не иголку в стоге сена прятали преступники, а десятки, а потом и сотни погонных метров якобы пройденных горных выработок. Надо было ему самому проверить — опыт-то есть — и сказать: «Ты не сделал, зятек, этих метров, зачем же поставил свою подпись?»