— Какого цвета?
— Цвета? А кто ж его знает. Или темная, или светлая. Убейте, не помню…
«Не помню» — это ширма, за которой может скрыться недобросовестный свидетель. И упрекнуть его не в чем. Память — хорошая она или плохая, — поди проверь. И с этой стороны Волков был неуязвим. Но я знал о нем больше, чем о других свидетелях по этому делу. Волков не новичок в суде. В этом году и в прошлом он привлекался за мелкое хулиганство. В первый раз отделался штрафом, потом получил пятнадцать суток. Его поведение обсуждали в коллективе шахты, лишили льготной туристической путевки.
Какие бы неясности и даже противоречия ни таились в показаниях только что допрошенных свидетелей, суд должен был учесть их.
Но оставалась еще одна веская улика: вмятина на коляске мотоцикла. Истратов объяснил ее тем, что за несколько дней до несчастного случая совершил наезд на железобетонную опору.
Как бывший штурман, я знаю действующее в авиации правило: потерял ориентировку — не меняй направления, продолжай полет по прежнему курсу. Так и в юриспруденции: не бросайся из стороны в сторону, а методично иди от версии, к версии, от факта к факту и дойдешь до истины.
Есть дела сложные и запутанные, но нет дел, которые нельзя было бы разрешить.
Версия о вмятине нуждалась в дополнительной проверке.
По предложению прокурора была назначена трассологическая экспертиза. Весь состав суда выехал на место, указанное Истратовым. Железобетонные опоры вырастали нам навстречу из зелёного пшеничного поля. Истратов первым приблизился к столбу и ткнул пальцем в его крутой бок.
— В этом месте вроде бы стукнулся…
— Поточнее покажите, — предложил эксперт, достав увеличительное стекло и внимательно осмотрев предполагаемое место удара. Но и простым глазом было видно, что никаких выемок и трещин на опоре не имелось.
— Я не уверен, что именно на этот столб наехал, — виновато сказал Истратов. Он стоял совсем близко от меня, лицо его было бледным, по обеим сторонам носа темнели веснушки.
— Покажите, на какой.
— На один из тех, что в поле…
Мы осмотрели девятнадцать столбов. На некоторых видели царапины и небольшие выбоины. Эксперт делал замеры, секретарь записывал характерные приметы. Последний столб осмотрели, когда солнце чуть зацепилось за ближайший зубец террикона.
Судебное заседание было перенесено на следующий день. Волкова и Кравченко я обязал снова явиться. Они присутствовали в зале и слышали заключение эксперта. Оно было категоричным: вмятина на коляске мотоцикла не является следствием удара о железобетонную опору. На мой вопрос Истратову, что он может сказать по поводу заключения эксперта, тот ничего не ответил, сел на место и опустил голову.
Прокурор решил передопросить свидетелей Кравченко и Волкова.
— Сколько вам лет, Кравченко?
— Двадцать два.
— Где работаете?
— На шахте.
— Как вы считаете, может ли настоящий шахтер говорить неправду?
— Нет.
— А теперь допустим на минуту, что ваш друг сбил на дороге женщину и уехал, не оказав ей помощи. Могли бы вы после этого считать его своим другом и укрывать от закона?
— Нет, — не задумываясь, ответил Кравченко и две резкие морщинки залегли у него на лбу. — Но могло же случиться так: кто-то до Виктора сбил женщину, а Истратов ехал тем же путем и теперь боится, чтобы не подумали на него и…
— Погодите, заканчивать фразу, — перебил его прокурор. — Вы только что слышали, что версия о том, что подсудимый якобы наскочил на железобетонную опору, является ложной. Подумайте об этом и заканчивайте свою мысль.
— Я хочу сказать, что Истратов попросил нас, своих друзей, подтвердить, что он был с нами. И он действительно был с нами в тот вечер, но приехал уже после футбола и рассказал, что видел на шоссе кем-то сбитого человека. Мы со Славкой были уверены: он никого не сбивал.
— А теперь?
— Пусть он сам скажет, — свидетель повернулся к Истратову. — Скажи, Витька! Скажи правду! Как было, скажи…
Истратов поднялся, а потом безвольно опустился на скамью и зарыдал. Пусть ему и было двадцать два года, и все же в чем-то он оставался мальчишкой. Шкодливым, хитрым, упрямым, но все то худшее, что было в нем — эгоизм, самонадеянность, преступное легкомыслие — начало уже ломаться.
Я разговаривал с Истратовым после вынесения приговора, и он мне рассказал, что преступление его преследовало неотступно. По ночам он восстанавливал все происшедшее на шоссе до мельчайших подробностей и ему хотелось выть от горя. Он давал себе слово покаяться, но наступало утро, его вызывал следователь, и он продолжал отпираться. А тут еще и сосед по камере попался из «опытных». «Раскаяние облегчает душу, — натаскивал он новичка, — но не смягчает наказания. Стой на своем!» И Виктор Истратов стоял на лжи, не давая себе отчета, как ненадежна такая опора.