– Значит так. Слушайте, что я вам скажу. Если вдруг обнаружится, что в горке всё же есть тайник, и там хранятся эти серьги из легенды, то, что ты намерена с ними делать?
– Я же сказала, что сделали бы и мои родители. Отдам в музей Пушкина, – ответила я Даниилу.
– Видишь, как я тебя хорошо знаю. Поэтому, пока вы увлечённо занимались своим бизнесом, я нашёл время съездить в этот музей, чтобы обговорить эту ситуацию с самым уважаемым человеком не только этого музея.
– А меня, почему не взял? Хоть бы глазком взглянуть на неё, – перебила я Даню.
– Вы о ком?
– О постоянном директоре музея Пушкина. Легендарная женщина в её возрасте…Всё, не могу. Даниил, вы мерзавец, – шутя, журила я Даню.
– Согласен, исправлюсь. Но ближе к теме. К сожалению, с Ириной Антоновой мне не удалось встретиться, но я переговорил с экспертом музея. Тоже приятный старичок. Он много чего знает, но его любимая тема, старинная мебель. Я назначил встречу с ним.
– Обал-деть! Так что завтра всё будет известно? – жуя, спросила Лана.
– Если до завтра от голода не помру, то всё возможно.
– Да моя же ты деточка… – подражая Тамаре, я отвела Даниила на кухню и, отварив сосиски, накормила его до отвала.
– О! Волшебница Тамара, как мне тебя не хватает, – вместо благодарности за сытный ужин воскликнул Даниил.
Я не обиделась. Мне её тоже очень не хватало.
Утром мы с Ланой освободили горку от фарфорового богатства. Управившись с сервизом, мы стали опустошать ящики комода, на котором стояла стеклянная часть горки. Что делает с людьми ностальгия? Вытащив из ящика фотоальбомы разных размеров, и разглядывая и старинные, и старые фотографии, и фото недавнего нашего прошлого, мы с Ланкой обревелись и ревели бы дольше, если бы нас не остановил звонок в дверь.
В квартиру в сопровождении Даниила вошёл старичок.
– Добрый день, прелестные дамы, – снимая шляпу и старенькое пальто, сказал он, – давайте знакомиться.
– Светлана, – почему-то вспомнила своё полное имя Ланка, – Арон Моисеевич, – ответил он и приложился губами к протянутой ею руке.
– Евдокия, – тогда уж и я последовала примеру подруги и после галантного поцелуя пригласила гостя в гостиную.
– Дамы, у меня в это время обычно ланч, – сказал он, проходя мимо кухни, – не думайте, что Арон Моисеевич такой скупой, что позволяет себе просить чашку чая без сахара, у мало знакомых дам. А без сахара не потому, что я сейчас вымою руки с мылом, а потому, что свой сахар я ношу с собой, – он достал из объёмного, старого, как и он сам, портфеля пластмассовую коробочку, – диабет, дорогие дамы. Да, да. Я так долго живу, что дожил до диабета, а теперь не знаю, кто кого переживёт. Не дай Бог дожить вам до него, но я вам желаю долгие лета. Так мне в ванну куда пройти?
Пока Даня продолжил дискуссию с Ароном Моисеевичем в ванной, мы с Ланой ринулись на кухню сооружать ланч для гостя с учётом его болезни. Хотя нам мало что было о ней известно. Водрузив на тарелки с перламутровыми обнажёнными дамами всё, что было у нас в холодильнике: сливочное масло, сыр, колбаса, творог, яблоки и даже виноград, мы гордо внесли всё это на двух подносах.
– Чудесно, прекрасно! Но придётся вас расстроить, дорогие дамы. Ничего этого мне нельзя. Но всё своё я ношу с собой.
Старичок достал из портфеля пачку импортных крекеров.
– Вот диетические, специально для деабетиков. Сын привозит оттуда, – он почему-то показал указательным пальцем вверх. Взяв пачку, он протянул её Ланке, которая уже стащила с тарелки кружок сырокопчёной колбасы, – у меня хороший сын, и у вас будет хороший сын, – говорил он, обращаясь к смутившейся Ланке, – если не будете есть это. Хотя бы пока. Угощайтесь, угощайтесь и налегайте на вот эти витамины, – он кивнул на фрукты.
Мы с Даней, улыбнувшись, переглянулись, а Ланка налегла на угощение. Выпив чашку чая и съев пару штук крекеров, поблагодарив за угощение, Арон Моисеевич подошёл к горке.
Мельком осмотрев её, он вытащил из портфеля несессер с различными, нам не понятными инструментами.
– Ну что я вам скажу, дорогие мои, – сказал он, – хочу вас разочаровать. Ради уважения к годам этой прелестной вещи скажу так. На помойку её нельзя из-за уважения к возрасту, но и продавать тоже не старайтесь. Не весь возраст можно хорошо продать.
– Что вы! Даже мысли не было избавиться от неё, – я даже возмутилась, услышав такое, – это же память. Ради уважения моих родных она будет всегда со мной.
– Ой, как хорошо вы сказали. Память и уважение! Золотые слова. Эти слова должны быть развешаны по всему городу вместо этой чудовищной рекламы, которую разрешил Лужков. Нет, я его уважаю как мэра, но рекламировать надо именно вот эти ценности: память и уважение. Я правильно говорю?