Чем ближе она подходила, тем сильнее бился ее пульс, и она умоляюще смотрела на открытую дверь, словно надеялась на какую-то помощь…
Но нет, ни за что на свете он не протянет ей даже кончики пальцев! Он хотел вполне насладиться чувством торжества, она должна придти к нему сама!…
Когда она остановилась на пороге, Маркус вскочил с места и подошел к ней.
– Я сдержала слово, – чуть внятно пробормотала она, и веки ее нервно дрогнули.
– Я знал это, – сказал он.
Она взглянула на него и ее глаза сверкнули гневом:
– Да, вы были уверены в успехе, конечно, на основании ваших опытов над гувернантками! – с горечью заметила она и еще ниже надвинула на лицо свой платок.
Ее тон и это движение показали ему, как далек еще он был от желанной цели.
– Я знал, что добрая сестра милосердия не допустит, чтобы кто-нибудь из ее ближних оставался без помощи! – произнес он осторожно и посторонился, чтобы пропустить ее в комнату.
Она поспешно направилась к столу и вынула из корзинки все, что нужно было для перевязки.
Маркус, стараясь не глядеть на нее, подошел и видел, что каждая жилка в ней дрожала, и ловкие пальцы тщетно старались приготовить повязку.
– Я сегодня ужасно неловка, – проговорила она, – вероятно здесь очень душно или я такое жалкое создание!
С лихорадочной поспешностью она развязала платок и откинула его назад, затем взяла его перевязанную руку и молча стала снимать бинт.
Маркус сознавал, что его спокойствие и самообладание дадут ей возможность побороть волнение.
– Ваше страданье скоро кончится! – заметил он, стараясь ее успокоить, но голос его предательски дрогнул, изобличая его собственное волнение.
– Да, вы правы: рана отлично заживает, – сказала она, сняв повязку, – и даже не останется никакого знака.
– Как жаль! Я был бы рад носить всю жизнь шрам в память этого происшествия! Значит, дальнейшего лечения не потребуется, хотите вы сказать?
– Теперь достаточно будет помощи госпожи Грибель! – ответила она, свертывая новый бинт.
– Вы очень добры! Но, может быть, вы позволите мне приходить на мызу для перевязки?
– Это совершенно излишне! – сказала она, не отрываясь от своего занятия.
Окончив перевязку, она собрала все в корзинку и, не успел он опомниться, когда она уже стояла у двери, напоминая птичку, рвущуюся на волю. У самой лестницы она обернулась к нему.
– Довольны ли вы? – спросила она, и в ее голосе слышались досада и горечь. – Если бы в каждом добром деле были скрыты такие острые шипы, то…
– Зачем вы мучаете и себя, и меня этой злобой, которая у вас совсем неискренна, – прервал он ее, надевая шляпу и выходя на балкон. – Да, я настоял на своем, но кто может упрекнуть меня за это?… Вы же только сдержали свое слово, разве это нехорошо?… За это я рыцарски провожу вас домой… Нет, нет, не протестуйте! – прибавил он, заметив ее испуганный жест. – Вы, вероятно, не знаете, что „Оленья роща“ кишит цыганами?
– В самом деле?… Что ж, они возьмут меня с собой и заставят плясать на канате? – проговорила она со смехом, спускаясь впереди него по лестнице.
– Положим, не на канате, а под холщевым навесом, – возразил он, – среди диких цыганских лиц, как я уже видел вас сегодня! Но об этом я расскажу после, когда в мансарде сменят гнев на милость! О, конечно, до этого еще далеко, – поспешил он прибавить, – но я знаю, что через полчаса белый платок и рабочее платье, а вместе с ним и служанка судьи – исчезнут навсегда, поэтому постараюсь, насколько возможно, воспользоваться этим моментом!
Она бросила на него быстрый взгляд – он шел с серьезным лицом, умышленно замедляя шаги.
Они подходили уже к роще, когда Маркус спросил без всяких околичностей:
– Что думает делать молодой Франц по выздоровлении? Не вернется же он в Калифорнию?
Она отрицательно покачала головой.
– „Лучше мостить тюрингенское шоссе“, – сказал он мне в первую минуту свидания.
Тяжело вздохнув, она прибавила:
– Вы теперь знаете, в каком положении вернулось на родину „золотое дитятко“ судьи!… Несчастный рассказывал мне, как вы сжалились над ним, подняв его на дороге, и первую ночь он провел у вас… Чувство стыда не позволило ему остаться в усадьбе – он предпочел лучше умереть в лесу, чем пользоваться состраданием чужих людей. И Отто был прав, – прервала она себя и прижала руку к груди, – я вполне его понимаю: смерть и одиночество легче, нежели жизнь под унизительным гнетом благодеяния!
Замолчав, она грустно смотрела вдаль, и Маркус ни одним звуком не нарушил ее молчания.