Из съестного в комнате нашелся мешок зерна, изрядно высохший хлеб и уже скисшее молоко. Копнув запасы поглубже, я достала бутылку вина. Не густо. Уж точно не королевский пир.
Ладно, вот как мы поступим. Сегодня господин Карфакс обойдётся хлебом и вином, завтра я пойду на рынок, а горох и фасоль от матушки посажу во дворе. Будет в замке деревенский огород. Весна за окном. Самое время.
***
Уже привыкнув не спать по ночам, убиралась я до утра. Чистую воду брала в реке. Идти было далеко, но я носила сразу по два ведра. Господину на позднем ужине самым наглым образом не прислуживала. Некогда было. Пока Карфакс с непробиваемым спокойствием жевал чёрствую краюху хлеба, я успела вымыть пол в его спальне. Подивилась ещё на большущую кровать под балдахином. Тут десять человек положить можно, не то, что тощего колдуна. А почему он камин не топит? Не мёрзнет? Странно. Замок, что погреб — вечно стылый. Завтра золу выгребу и огонь разведу. Плевать, что лето скоро. Хоть чуть-чуть каменные стены прогреются — всё веселее будет.
Комнату мне Карфакс от щедрот своих душевных выделил в господском крыле. Ага, рядом с собой. Но я не обольщалась почём зря. Двор совсем не жилой, а когда я под боком, то дальше от шара и следить за мной можно. Хотя бы слушать, чем занимаюсь. Ладно, пусть приглядывает. С меня не убудет, скрывать нечего, а ему развлечение. Других-то нет. Книги вон, и те верёвкой завязаны.
К восходу солнца спина нещадно болела, руки покраснели, опухли, а я всё продолжала драить и скоблить. Одна комната, чтоб её! Один-единственный трапезный зал, а я уже с ног валилась. До своей кровати не помнила, как дошла. Рухнула спать, не раздеваясь.
«Молодец, Мери, — подбадривала саму себя. — Ещё двадцать таких залов и ты у цели! Если не сдохнешь раньше». Работа мечты, мама права.
Следующие несколько дней ничего не менялось. Разве что двигалась я всё медленнее и медленнее. Из замка к реке, оттуда обратно в замок и за работу. Грязную воду на огород. Раз в день на рынок, три раза в трапезную с завтраком, обедом и ужином. Во дворе уже тропинки натоптались, но надолго сил не хватило. Я ведь не железная. И что самое обидное — лучше не становилось. Чуть-чуть чище, чуть-чуть ухоженнее, но и всё. Замок продолжал уныло щериться на меня потемневшими окнами, а с его стен с издевательским шуршанием осыпалась штукатурка. Я вылила очередное ведро на землю и села возле грядки.
«Бессмысленный труд, — как любил говорить отец. — Утром толкаешь камень в гору, вечером он скатывается вниз, а на следующее утро ты опять его толкаешь».
— Сдохну здесь, — прошептала я. — Точно сдохну.
Надо же. Шар не отзывался. Или я так устала, что перестала чувствовать собственное тело?
— Там за речкой тихоструйной есть высокая гора, — бормотала я, вытягивая больные ноги, — в ней глубокая нора. В той норе во тьме печальной гроб качается хрустальный.
Так плохо стало, что хуже некуда. И если жаловаться песней, то мир не рухнет. Даже если где-то закопан колдовской шар.
— Не видать ничьих следов, — продолжала я, — вкруг того пустого места.
«В том гробу твоя невеста», — так и застряло в горле. Я даже глаза кулаками потёрла, чтобы прогнать наваждение. На чёрной земле грядок, где ещё мгновение назад ничего не было, колосились молодые ростки гороха.
— Чтоб мне пусто было, — выругалась я сквозь зубы и на коленях подползла к грядке. О платье, конечно же, забыла. Кого волновало платье, когда после моих слов у ростков прорезался ещё один листочек?
— Да ладно, — выдохнула я.
Листочек стал больше.
— Ты шутишь?
Стебелёк утолщился, и появились усы. Побеги гороха качались на ветру, пытаясь уцепиться за что-нибудь, и росли от звука моего голоса!