Очнулся только утром следующего дня. В памяти осталось только одно. Темный-темный, сужающийся тоннель. Вдали, где-то в самом конце его, чуть брезжит свет и маячит расплывчатая фигура человека. Он повторял едва слышно: «Жить будет!» Потом, спустя много времени, снова донесся его голос, уже громкий: «Валера, ты меня слышишь? Открой глаза!» Этого человека Бурков на всю жизнь запомнит — хирурга Владимира Кузьмича Николенко.
Очнувшись, он с трудом размежил веки, но потом как-то сразу пришел в себя. Мозг работал четко, сознание — ясное. Он приподнялся на каталке, отбросил простыню, осмотрел забинтованные остатки ног, потом — руку. Пройдет время, и он вспомнит, о чем тогда подумал. «Глянул на свои ноги и махнул рукой (здоровой): а, черт с ними — новые сделают… Не я первый, не я последний… Появились ли какие сомнения насчет дальнейшей жизни? Были, но думалось и так: а чем я хуже Маресьева… И последнее… правда, может, кто улыбнется этому: одно только было неясно, как к такому ранению относятся женщины — ведь я был холостяком».
Утром того же дня в палату зашел хирург, спросил Буркова о самочувствии и объявил, что к нему приехали гости.
А приехали к Буркову в то утро полковник Иванов — начальник КП ВВС армии и капитан Витя Бяков. Присев возле кровати раненого, осторожно поинтересовались насчет самочувствия, поговорили о последней операции в горах.
— Может, у тебя есть какие-то просьбы ко мне или к командирам, — спросил Иванов.
— Товарищ полковник, только две просьбы, — ответил Бурков. — Первая — матери ничего не сообщать и, если будут звонить от нее из УрВО, говорить: все в порядке. Вторая — помогите остаться в армии.
— Хорошо, Валерий… Все будет, как ты сказал. Между прочим, командующий хочет представить тебя к Герою.
— Не надо, товарищ полковник… Спасибо, но такой высокой награды я не заслужил. Что я потом людям скажу о своем геройстве? Сочинять еще придется… Обычный подрыв.
Гости у Валерия были недолго. Он почувствовал сильную усталость и заснул.
Отпустила боль. Временами что-то снилось. Странные причудливые обрывки прежней жизни. Виделось детство.
Изба лесника на кордоне возле реки. Днем лес был тих, спокоен, светились янтарем высокие стволы мачтовых сосен. По опушкам цвели ландыши, колокольчики. С дерева на дерево, распушив хвосты, перелетали белки. Лес будто переговаривался с малышом на разные голоса. Он любил бродить по этому лесу. Просто так, без всякой цели, и уходил надолго, за что его бабушка корила, но по-доброму.
А по вечерам лес таинственно шумел, и Валера любил, сидя на крылечке, слушать этот шум, разгадывал, навострившись, загадочные звуки.
Темнеющий лес пугал, чудилось в нем что-то непонятное, страшное. И уже совсем другим представлялся закордонный мир: с множеством диких и опасных зверей — волки там, медведи, небось… Потом в доме зажигались свечи, бабушка готовила ужин, напевала: «Ой мороз, мороз», а то затянет чалдонскую «Бродяга к Байкалу подходит…» А после ужина она разучивала с внуком пушкинскую сказку, ту, что про кота ученого, который «все ходит по цепи кругом».
Военные авиаторы в шутку говорят: «Не столько служим, сколь итоги подводим». Чего-чего, а всевозможных «подведений итогов» хватает — это точно. Отлетали — подвели черту, отработали на учениях — опять итог, ну и соответственно за результаты недели, месяца, года — это уже, как закон, «бабки подбиваются» неукоснительно. Хорошее, необходимое это дело. Разобрались: что сделано, чего не успели, все тут — и успехи и промахи. Подытожили, и становится ясно, как жить дальше.
О чем только не передумано в долгие часы госпитальной бессонницы… Всю жизнь можно вспомнить, прокрутить в памяти по дням, от самого начала. Валерий не просто вспоминал — он подводил итоги. По рубежам, как говорят в военной авиации. Пытался разобраться в прожитом и на что способен теперь. Выяснить это для себя представлялось очень важным.
В палату вошел солдат, которого все звали просто Славой-фельдшером. Он, держа шприц наготове, подошел к кровати Буркова. Сделал укол. Слава — добрый парень, аккуратно это делает.
— Ну как, помогает? — спросил он.
— Не очень… — ответил Валерий. — Притупляет, конечно, боль, но ненадолго.
— То-то, гляжу я, мучаетесь вы, товарищ капитан… Нормальные люди после такого укола сутками спят. А у вас — ни в одном глазу…
— Значит, Славик, я ненормальный, — пошутил Валерий. — Спасибо, авось полегчает.
Фельдшер ушел, но Валерию не спалось и после укола, хотя время перевалило далеко за полночь.