Когда вышли на боевой курс, на дальности двадцать километров от цели, Бурков перебрался в переднюю кабину, к Толику. Тот и в самом деле выглядел неважно, лицо бледное. Валерий стал отчетливо диктовать ему, что надо делать. К Толику вернулась способность соображать. Он включил бомбовое оборудование. Долго не мог отыскать цель. Валерий и тут вовремя пришел на помощь: определил угол визирования по рискам на остеклении кабины, которые он нанес накануне. Толик нажал на кнопку сброса. Бомбы пошли вниз. В экипаже стояла тишина. А вдруг мимо? После заруливания, когда узнали результаты, разрядились: хлопали друг друга по плечам, весело обсуждали недавние злоключения.
Не один Валерий, многие считали Боровикова талантливым инструктором и воспитателем. Уважал его Бурков беспредельно за доверие, за терпение, за «ненавязчивый» подход к курсантам. Боровиков учил ребят думать. Если видел, что курсант в чем-то ошибается, не опровергал сразу, а выводил на истину по-своему: подбрасывал тому задачку, уточняющие вопросы. В конечном итоге курсант сам начинал сознавать, что аргументов у него маловато, чтобы упорствовать в своем заблуждении; на другой день он приходил к инструктору с видом человека, сделавшего открытие — как же, понял, где собака зарыта.
Сокурсники называли Буркова экспериментатором. С Боровиковым Валерию удавалось проводить свои штурманские эксперименты даже в полете. Инструктор разрешал курсанту самостоятельно отрабатывать изобретенные им приемы, хотя не позволял делать это авантюрно — предел не переходили. Валерий ни разу не подвел инструктора.
Когда Бурков удачно выполнил экзаменационный полет, Боровиков на радостях крепко обнял своего питомца. Валерий любил Боровикова. На прощанье он подарил инструктору штурманские часы старинного образца, доставшиеся ему от деда.
Еще в училище Буркову присвоили квалификацию «Военный штурман третьего класса».
…На днях в палату поселили новичка. Валерий уже успел познакомиться с раненым солдатом, назвавшимся Андреем Бурловым; парню оторвало ногу во время боев в той же Панджшерской операции. Андрей рассказывал, что их роту всю перебили, в живых осталось только двое — он и командир. Они прорывались из кишлака, в котором их окружили моджахетдины. Солдат уцелел лишь благодаря тому, что бегал за подмогой. Андрей держался молодцом, не терял присутствия духа. Хотя сильно переживал.
После этого разговора Валерий сильно расстроился. Впервые по-настоящему почувствовал, как угнетает его мысль о том, что теперь он не боец. Как там на Панджшере? Ведь нынче кому-то вместо него идти на задание, туда, в горы…
Его снова навестили друзья. Приехали проститься с Бурковым его школьные товарищи капитаны Саша Кудрявцев и Толя Романов — земляки, учились вместе с восьмого по десятый классы. Они уезжали по замене в Союз. Поговорили, вспомнили школьные годы, родной Челябинск. Валерий еще раз напомнил им про свой наказ: там, на Урале, всячески опровергать слухи о его ранении, чтобы не дошли до матери. Ребята обещали исполнить это. Прощаясь, они подбадривали Валерия, пытались острить, но лица у них все равно были грустными — друзья понимали, каково ему…
Последние дни в Кабуле… Об этих днях Валерий поведал в своем дневнике.
Утром проснулся от сильной боли в правой руке. Боль — как при сильном ожоге, ладонь огнем горит. Не открывая глаз, попросил: «Воды!» Миша (товарищ по палате) принес, полил на руку. Стало чуть легче. К обеду рука разболелась сильнее, меня начало трясти. В течение полутора часов мне сделали три укола, потом еще один, и только тогда чуть полегчало.
А вообще-то, рука у меня начала болеть как-то незаметно. Один раз почувствовал сильное нытье в ладони, и с тех пор не проходит. Боль становится сильнее, ладонь буквально горит изнутри, будто углей кто-то в горсть насыпал. Пожаловался хирургу. Он сказал, что отходит поврежденный нерв, что надо потерпеть, дальше может быть хуже. Раз Николенко сказал, надо терпеть, значит, терпи.
О нем следует рассказать особо, о Владимире Кузьмиче, любимом докторе нашем. Это вообще замечательный человек. Ребята, которых он оперировал, говорят: «Если Кузьмич скажет: надо отрезать голову и снова пришить, то я спокойно лягу под нож Кузьмича». Я присоединяюсь к этому. В первое утро после операции, когда меня навестил начальник КП ВВС, наш Кузьмич, рассказывал ему, показывая на меня: «Сохранили ему сустав на левой ноге и руку». Я удивился этому и спросил: «А что, и руку могли отнять?» Кузьмич на это ответил: «Я с твоей рукой провозился больше, чем две бригады врачей с твоими ногами. Уже думали ампутировать, но все-таки удалось спасти».