Последняя операция, едва не ставшая роковой, оказалась одним из самых тяжелых испытаний, выпавших на долю Буркова. Исход ее зависел не только от искусства замечательных врачей клиники, душевно щедрых людей, но и от воли к жизни самого Валерия. Судьба бросила ему вызов, не покориться ей — вот что значила для него эта операция.
Итак, 15 октября меня повезли на операцию. К этому времени я уже был, как затравленный зверь (как в песне Высоцкого про охоту на волков). Медсестра рассказывала про то, как у них лежал два года назад вертолетчик с подобным диагнозом. Симптомы, как у меня. Жена, увидев его в таком состоянии, бросила.
Каузалгия — это поражение симпатической нервной системы. Боль огненная вспыхивает в руке, а потом и во всем теле от малейших внешних раздражителей: от яркого света, теплой пищи, когда что-то мельтешит перед глазами (кино не посмотришь), когда кто-то приближается к тебе, нельзя даже дотрагиваться до себя, переворачиваться в постели и т. д. Выход один: неподвижно лежи в темноте, в холодной воде.
Я к моменту операции настолько свыкся с болью, что мне казалось, по-другому быть не может. Я чувствовал, что если и эта операция не поможет, на другую меня не хватит. После двух неудач я уже как-то мало верил, что очередной визит под нож хирурга что-то изменит, вернее, морально готовил себя к худшему и, в принципе, готов был к тому, что боль останется.
Когда меня увозили из операционной, я помню, врач спросил, есть ли боль. Я ощупал себя — вроде бы не чувствую. Затем я ушел в аут. Вообще, эта ходка на операционный стол была для меня самой тяжелой. Пролежал без сознания почти сутки.
Утром, когда очнулся, пришли врачи с аппаратом — делать снимки легкого: резали рядом, могли задеть, так что им это надо было проверить. Когда меня стали приподнимать, я почувствовал резкую боль в области почек. От неожиданности я даже крякнул и упал навзничь. Попробовали снова, опять дикая боль — легче два раза подорваться на мине. Кроме того, мне стало трудно дышать. Из груди стал вырываться хрип, потом какое-то клокотанье. В общем, стал задыхаться. Я чувствовал, как при попытке вдохнуть от боли у меня расширяются глаза (в таких случаях говорят «вылазят из орбит»). Я стал уходить в аут. Тут, я помню, мне стало так обидно… И руку, наконец, вылечили, и вот теперь опять что-то… Стало мутиться сознание, я почувствовал, что теперь, кажется, действительно близок к смерти. Последнее, что помню, это топот ног и голос, кто-то спрашивал: «Давление?» — «От 70 до 0!»
Очнулся я опять в операционной. Приподнялся, увидел врачей, снующих туда-сюда, и профессора Булгакова. Он спросил меня о самочувствии. Я ответил: вроде бы ничего. Профессор сказал: «Ну и напугал ты нас, думали — уже все! Мне позвонили, и, представь себе, бежал так скоро, что у трамвая упал и разбил себе колено». Он задрал штанину и показал ссадину. Профессор сказал, что у меня произошел пневмогемоторакс, то есть кровоизлияние в легкое и попадание воздуха.
Потом я опять потерял сознание и очнулся только вечером. Когда открыл глаза, снова увидел профессора. На его тревожный вопрос о самочувствии я ответил: «Такого красавца, орла и героя не должно убить ничего…» Я эту песенку частенько напевал. Булгаков сказал: «И в самом деле, героя…» Я возразил ему: «Какой же герой, чуть не заплакал сегодня утром…» Было дело, одна слезинка прокатилась по щеке, может, от натуги — сдерживал крик.
Описывать дальше мои злоключения — вот уж точно, беда не приходит одна — долгая история. После реанимации меня перевели в легочное отделение, откачивали кровь — процедура не из приятных…»
Восемнадцатого ноября, через месяц после операции, Валерий благополучно перенес последнюю процедуру — откачку крови из легкого. Температура, подскакивавшая на дню по несколько раз, подчас до сорока градусов, наконец, спала.
Но после всего пережитого он на целых три дня впал в состояние полной депрессии. Подолгу лежал без движения, не притрагивался к еде. Не хотелось ни с кем говорить, а ведь прежде, как бы худо не было, он не оставался в стороне от палатного «трепа». Товарищи забеспокоились: