— Ты, Валера, подвигался бы хоть чуток. Физо поделай…
Но Бурков не реагировал…
Привыкший постоянно анализировать свои ощущения, он попытался разобраться в том, что называется внутренним состоянием. Представилась его взгляду, обращенному внутрь себя, довольно неожиданная картина, как обрывок странного сновидения.
«Вот гора… Человек знает, ему сказали, что если он взберется на нее, то станет счастливым. И он ползет, лезет в гору, ломая ногти о камни, сдирая кожу на коленях, голодает, страдает от холода. Вот осталось несколько метров — рукой можно дотянуться до макушки горы. Всего несколько шагов… И вдруг он срывается и падает вниз, набивая себе шишки, ссадины.
Человек ожесточается и снова лезет в гору, и снова срывается вниз, рискуя разбиться. Лезет в третий раз, и снова неудача. Лезет в который раз. И казалось бы, ничего, камня на камне не должно остаться от веры, которая была в нем вначале, в то, что он доберется до вершины, но все равно какая-то сила заставляет его ползти вверх.
В конце концов он побеждает все-таки и оказывается на вершине. Но ощущения счастья нет. Есть только страшная усталость, одно безмерное желание: просто лечь и чтобы тебя оставили в покое».
Но не с руки было Валерию довольствоваться покоем. Да и покой этот был, можно сказать, больше наружным, на взгляд со стороны. Главная вершина была впереди, и нельзя было ослаблять волю.
Однажды, когда, как обычно, за десять минут до отбоя к раненому подошла медсестра и предложила сделать обезболивающий укол, Валерий отказался:
— Не надо, Лена.
— С чего это вдруг? — удивилась сестра.
— Я знаю, ты очень добрая… Но самое худшее позади, и пришла пора отвыкать от наркотиков.
— Хорошо, Валера, я скажу врачу, пусть отменит…
Пришел врач, которого позвала медсестра.
— Не было еще случая, чтобы раненые сами отказывались от обезболивающего. У тебя, Валерий, сильная воля.
— Рука уже не болит. Остальное — терпимо. А у меня просто нет предрасположения ни к алкоголю, ни к наркотикам.
Ночью Валерий не раз пожалел, что отказался от укола. Но надо было крепиться. Ведь не только он сам, но и врачи опасались привыкания к наркотикам: его кололи с 23 апреля, до пяти уколов в день с кратковременными перерывами.
Через несколько дней появились первые признаки возвращения жизненных сил. Лучше стал аппетит.
И вот в одно прекрасное утро Валерий запел, громко, на всю палату:
Песня всем пришлась по душе. Не раз больные просили:
— Валера, давай нашу любимую: «Над Кабулом солнце всходит».
— «Встало», — поправлял Валерий.
— Ну, да все равно, давай «Над Кабулом»!
В конце ноября его вновь перевели в нейрохирургическое отделение, для окончательного обследования. Силы возвращались быстро.
А через неделю, пятого декабря, к нему нежданно-негаданно нагрянул гость издалека.
Дверь палаты широко распахнулась, на пороге появилась высокая, статная фигура старика, крепкого еще для своих лет, в просторной, деревенского покроя, дубленке, большой шапке-ушанке, в валенках.
— Здравия желаю больным и ранетым! Будем знакомы — Иван Сергеевич Бурков. А где ж тут мой внук? — пробасил дед с порога. — Ну, здравствуй, внучок!
— Здравствуй, дед! — радостно воскликнул Валерий, подпрыгнув на кровати. — Как тебя пропустили-то в таком виде!
— Сибиряки везде пройдут, — отшутился Иван Сергеевич. — Ну, показывай, боец, свои раны! — Дед подошел к кровати Валерия, сдернул с него одеяло. — Та-ак… Повернись! Та-ак… Ручка, бумага найдется? Есть… А теперь садись и напиши: «Здравствуй, дорогой дедушка! Во первых строках…» Чего не писал-то? Аль боялся, что деда разжалобишь? Нет, брат, перевидал и не таких. Никак, забыл, что дед твой прошел Хасан, Халхин-Гол, Отечественную и япошек-самураев драпать заставил… А ты у меня — хоть куда. Плясать будем! Эх, где наша не пропадала… Пойдем покурим, — позвал внука Иван Сергеевич, хотя сам курить бросил давно. — Давай вдевай свои протезы: я посмотрю, как ты топаешь в них.
Валерий с готовностью пристегнул протезы, прошелся с дедом в курилку.
— А без палочки могешь?
— Могу… — Валерий артистическим движением перекинул трость под мышку и прошелся перед дедом.
— Ишь, каким фертом! Молодец! — похвалил дед. — Ну что ж, вижу, ты хорошо себя чувствуешь, ходишь. Обрадовал. Привез тебе соленых груздочков и сала… А я-то, старый, думал, что вроде ты без ножек и ручек лежишь. Дай, думаю, заберу к себе внучека и буду кормить его из ложечки. А теперь, вижу, ты сам скоро в гости приедешь. Полечу на Урал, родне скажу, что к тебе не надо приезжать, сам скоро будешь…