Полетели в Баграм, дозаправились, потом — в Кабул. Бурков доложил, что кабина Ми-24 в ущелье сгорела, хвостовая балка отбита и лежит на гребне горы. Генерал приказал уничтожить эту балку. Нельзя было допустить, чтобы какие-то технические секреты попали в руки противника, ведь балка могла оказаться их трофеем. Заодно приказано было произвести разведку местности. Лететь выпало опять Буркову.
Когда вертолет, на котором находился полковник Бурков, начал снижаться над ущельем, его сбили из зенитного пулемета ДШК. Винтокрылая машина загорелась, стала падать, при ударе о землю завалилась набок. Экипаж покидал вертолет уже на земле, под обстрелом. Полковник, руководивший спасением других членов экипажа, выпрыгивал последним; когда он показался в люке, вертолет взорвался и его выбросило из него, облитого горючим и объятого пламенем. Летчики кинулись на выручку, но пока гасили пламя, на нем осталась необугленной только белая полоска кожи под портупеей.
Накануне Анатолий Иванович говорил друзьям: «Скоро — считанные денечки остались — пройдусь по Арбату. С сыном встречусь».
Некрасов много рассказывал о службе там, «за речкой». Обо всем, как оно есть на самом деле. Убеждение Валерия ехать в Афганистан еще более окрепло.
После похорон ему отдали последнее письмо отца. Это в нем — строчки стихов «Я горел, я горю и сгораю», оказавшиеся трагически пророческими. Прочтя это письмо, Валерий впервые ощутил обжигающую горечь мужской слезы.
Вернувшись в часть, Бурков снова позвонил в Москву, в кадры. Ему ответили: «Достаточно одного Буркова». Но он был тверд в своем решении: знал, что не отступится от задуманного ни при каких обстоятельствах. Снова пишет рапорт. С ним дошел до Героя Советского Союза генерал-майора авиации Безбокова:
— Что, тебе тоже охота получить пулю в лоб? — спросил он сурово. Но рапорт подписал.
Дальше возникло новое препятствие. Ответ из отдела кадров ВВС, которого он ожидал, приехав в Москву, целую неделю, поверг его в отчаяние: «Запретить!» Правда, в личной беседе малость утешили; и это уже был обнадеживающий, хоть и очень маленький просвет: «Но если очень настаиваете — не раньше, чем через год». Опасались, что сразу после гибели отца Бурков-сын будет без всякого удержу рваться в бой, безрассудно лезть под пули.
По возвращении в полк Бурков узнал, что его переводят служить в Уральский военный округ. Прибыв в Свердловск, в штаб округа, получил назначение.
…Прошел год, и снова он написал рапорт. И, наконец, пришло «добро». Но Буркова отпускать не хотели: начальству жаль было расставаться с молодым офицером, проявившим себя дельным специалистом. К тому времени Валерия избрали секретарем комсомольской организации.
Некоторым выбор Буркова казался непонятным: «Чего тебе еще надо? Старший лейтенант только еще, а уже — на подполковничьей должности! Охота лезть в это пекло…» Да, Валерий предпочел идти на «понижение». В Афганистане ему, в лучшем случае, «светила» лишь капитанская вакансия. Впрочем, кому надо, он всегда сумел объяснить, зачем он это делает.
Ничего не говорил он только матери почти до самого дня отъезда. Застав его за сборами в дорогу, в дальний-предальний путь, она почуяла сердцем тревогу… И как он был ей благодарен, что она так держалась напоследок!
Много воды утечет, многое в его жизни переменится, пока сложится стих, посвященный матери:
Человек должен отдавать себе отчет в своих поступках. Тем паче, когда сделан такой важный шаг… Как же без вопросов?… Но по-настоящему ответить на них он не мог бы сразу. Так, чтобы в душе не осталось никакой неясности. Бывают такие ответы на вопросы, самые «жизненные», которые озаряют вдруг обыденной с виду простотой — осенило, говорят.
Был такой момент «в период прохождения службы» в Афгане и у Валерия, в один из дней кандагарской операции. Батальон укрылся в старой крепости, отбитой у душманов. Бурков, искупавшийся под пулями в глубоком арыке, насквозь промокший, скинул с себя обмундирование и развесил сушить возле огня, разведенного бойцами. Сам, оставшись босиком, в трико, футболке и панаме, бродил по двору крепости, с любопытством осматривал древние строения.
Видок со стороны у Валерия, конечно, был отнюдь не военный. Долговязый, отощавший с походного пайка, вышагивающий на тонких босых ногах, обтянутых трико, как журавль, он, с темной линией отросших усов с опущенными концами на узком продолговатом лице, наверное, казался потешен на фоне средневековой восточной декорации.