– А оставшаяся четверть?
– А там мы уже не успеваем, или ножевое ранение или табуретом по голове. Со смертельным исходом. Мо́ртис лета́лис!
– Это уже приходится регистрировать? – догадалась я по непонятным словам. – И как тогда?
– Тогда уже не наше дело, выезжает следователь с помощником, штатный городской некромант, труповозка и все дела, – ответил парень, предлагавший меня поучить, гер Аннел.
***
– Хватит трепаться, время выдвигаться! – гер Тодор встал и с хрустом потянулся.
– Командир, а она? – поинтересовался лопоухий, рыжий и веснушчатый Оксен.
– А она заместо Винца будет оплеухи выдавать! – засмеялся гер Аннел.
Оставалось только пожать плечами. Надо будет, не оплошаю, чего языком зря молоть?
– По руку не суйся и помалкивай, – приказал гер Тодор и снял со стены саблю.
Вечер был упоительным, теплым и почти безветренным. Мягкие подошвы ступали по мостовой почти бесшумно. Из ближайшей харчевни тянуло жареной рыбой, звуки скрипки заглушались взрывами хохота.
Район был почти такой же, как у нас в Грамаме. Довольно облезлые домики в два-три этажа, балкончики с горшками герани, узкие переулки, разбегающиеся то вверх, то вниз. Проезды доходных домов, откуда тянуло мочой, переполненные мусорные бачки, развешенное поперек улицы белье. Чистеньких аккуратных домиков с крашеными крылечками и начищенными дверными ручками было совсем мало. Не совсем уж трущобы, но и не чистенькие улочки, где мы гуляли с Рамиэлем.
И куча чумазых детей в лохмотьях, шмыгающих, как крысы, с хитрыми и настороженными глазами. Соседки громко переговаривались через улицу, высунувшись в окна, звуки семейных ссор и плач младенцев довершали картину мирного вечера.
Я шла за парнями и внимательно осматривалась по сторонам. Сказано изучить город? Я изучаю.
Уважаемые читатели! что-то вы совсем не балуете меня коментариями и звездочками!
Глава 18.
– Почему район называется Ситечко? – спросила я сразу же по возвращении.
– Потому что остаются только те, кто может там выжить, – ответил Винц. Он уже утешил чужую жену и ждал нас в участке.
Крепкий чай, вытянуть ноги и закурить, что парни тут же и сделали. Я поморщилась. Дорогостоящая и мерзкопахнущая штука этот ваш табак. Вот от чая не отказалась.
За два часа, что мы прогуливались, ничего особенного не произошло. Прошли по Западной, свернули по Почтовой, дошли до Речной, действительно выходящей на реку, широкую и быструю в этом районе. Ни о каких гранитных набережных тут не слыхивали, деревянные мостки и причалы, бедняцкие лодки, сгрудившиеся на берегу. Дошли до Грушевой, самой чистенькой и благополучной среди здешних улиц и снова свернули. Улица называлась Ситная, отсюда и Ситечко.
За приличными фасадами Грушевой располагались узкие темные переулки, мелкие обшарпанные магазинчики, через один заколоченные или закрытые на большие навесные замки, домишки с разбитыми окнами, заткнутыми тряпьем, всепроникающий запах вареной рыбы. Масло денег стоит, а вода бесплатная, так что рыбу тут не жарили, а варили на завтрак, обед и ужин.
Трактиры, извозная контора, покосившаяся вывеска портного и рядом парикмахерская, чей хозяин в сером фартуке равнодушно проводил нас глазами. Он стоял на пороге своего заведения и беседовал с уличным разносчиком.
Мне изнанка столицы показалась не менее интересной, чем ее лицевая сторона, показанная мне Рамиэлем. Более понятной и близкой. Я даже погордилась собой – после практики я буду знать такие места, о которых и Рамиэль не слышал!
Мысли о Рамиэле, его некстати вспомнившаяся улыбка прошлись по сердцу мягкой пушистой лапкой. Он мне что, нравится? Он – мне?! Ужас, холодный ужас пополз по спине, и я вцепилась в кружку с горячим чаем, торопливо глотнула, обожгла язык, закашлялась.
– Забирает, – многозначительно сказал Оксен и все рассмеялись.
– Что, не ожидала после дворца-то? – добродушно спросил Винц, набивающий трубку. – Страшновато с непривычки?
– Да, не дворец, – выдохнула я.
Не собираюсь я им объяснять, что напугали меня не неприглядные стороны столицы. А мысль о том, что я девушка. Молодая, сильная и здоровая. И что у любой девушки бывает момент, когда она сходит с ума по мужчине. Это еще бабушка говорила, когда я ее спрашивала, почему мама нас бросила. Бабушка сердилась, ворчала, но говорила, что сердце зовет. Теперь я поняла. Сердце отчаянно просит любви, неясные желания будоражат кровь, грудь становится остро-чувствительной и уснуть невозможно! Хочется почувствовать себя защищенной, хочется, чтоб тобой восхищались, хочется быть желанной. А потом… смятые серые простыни почасовой гостиницы, распухшие губы и привкус дешевого вина. А потом пищащий сверток на руках и жизнь кончена!