Зашлось Наталкино сердце: бандиты не к добру появились так рано. Уж не за Фалеком? Остановилась, сняла жакет, оглядывается, будто поджидает кого-то.
Держит солдат в руке список, от полицаев разит водкой и наглостью. Навытяжку стоит дворник Федько, почтительно докладывает солдату:
— Пан адвокат уехал!
Громко докладывает, очень громко. Может, о Фалеке?! Конечно, о Фалеке, для нее так кричит, чтоб услышала.
— Не пан, а жид! — зло поправляет солдат на чистейшем украинском языке. — Ожидовился на службе жидовской. Сами проверим, веди по квартирам.
Подходит к солдату старик Кульчицкий, живущий в подвале.
— Нельзя ли узнать в чем дело?
— Сегодня день памяти Симона Петлюры, — торжественно объявляет солдат и подмигнул заговорщицки. — За злодейское убийство вождя украинского народа приглашаем жидов на поминки.
Ничего больше Наталка не слышит и не видит. Еле сдерживаясь, медленно заходит в подъезд и что есть силы мчится по лестнице. Домчалась до своей двери, остановилась как вкопанная. Что делать, как спасти Фалека? Невозможно не пустить полицаев, сорвут дверь. В квартире не спрячешь, негде. Может, спрячут соседи? Иван Иванович не решится рисковать своей жизнью, в мирное время на всех с опаской поглядывал, у жены Станиславы Васильевны больное сердце. Все же надо упросить Снегуров, выше — только они, внизу — полицаи.
Пробежала этаж, остановилась у двери девятой квартиры, жмет кнопку звонка.
— Кто там? — слышится взволнованный голос.
— Это я, Наталка, соседка из седьмой квартиры.
— Что случилось, чего так звоните? — не снимая цепочки, приоткрыл дверь Иван Иванович.
Лишь теперь Наталка убрала палец с кнопки звонка, в шепоте страдание и страх:
— Спрячьте мужа, за ним идут полицаи. Уже во дворе! Быстрее!
— Голубушка! Никогда не вступал в конфликты с полицией, не впутывайте в ваши дела. Если муж не виновен, ничего плохого не сделают, — не Наталку успокаивает, свою совесть.
— Как вам не стыдно! — рыдает Наталка. — Зачем притворяетесь?! Вы же знаете, муж — еврей, это все его преступление. И вы воротите нос, раньше мило раскланивались!
— Ничего не знаю и знать не хочу, — слышится бормотание за дверью.
Не может Наталка оторваться от спасительной двери, безвозвратно уходят секунды. Где теперь полицаи?.. Дверь распахнула Станислава Васильевна:
— Ведите быстрей пана Фалека!
Еле-еле успела, только вернулась к себе — вломились солдат и полицаи. Прижала Ганнусю к груди, весь мир уместился в обхвативших шею ручонках, ничего не слышит, кроме учащенного дыхания доченьки.
Перевернули полицаи все вверх дном, копаются в комоде, в шкафах, на кухне разбросали посуду. И орут, что им «трудно дышится», несет жидовским духом.
Худой полицай, с усами-висюльками, приступает к допросу:
— Куда спрятала жида?
— Не прятала, уехал из Львова. — Обхватила Ганнуся шею матери, боится взглянуть на злого дядю.
— Так прямо сел и поехал! — скалит полицай коричневые от курева зубы. — Куда же соизволил отправиться?
— Сказал, будет устраиваться где-то в районе. — От сивушного перегара и страха идет голова кругом.
— Чего врешь, вчера его видели! — полицай подошел вплотную, зло глядит на Ганнусю. — Правду не скажешь, на твоих глазах прикончим жидовское отродье!
Рыдает Ганнуся, заходится в плаче, прижимается к материнской груди. Где взять силы?! Надо держаться, иначе погибель. Не могли видеть Фалека, после встречи с Тимчишиным не выходил из квартиры.
— Пан полицейский, ей-богу, кто-то вас обманул, три дня как уехал.
— Богом, сука, клянешься, а спала с тем, кто распял бога. И тебя надо! — тянется к глазам Наталки здоровенный кулак с ногтями, окантованными черными полосами.
— Бей, падло, убивай! — кричит, не помня себя, Наталка. — Муж — жид, он нашего бога распял, — а какого бога ты распинаешь?!
Подошел к Наталке другой полицай — чубатый, угрюмый, с искривленными злобой губами.
«Только бы спасти доченьку, а там смерть не страшна. Спасти как угодно!»— Оторвала от груди Ганнусю, повернула к полицаям лицо — скуластое, курносое, с глазенками, по-монгольски раскосыми:
— Вам, хлопцы, жиды насолили, а кто мне насолил? Такой же чубатый, такой же усатый, — тычет Наталка в усача-полицая. — Закрутил, заморочил, набил пузо и сразу в кусты. А мне куда? Хоть топись, хоть вешайся! И не стала бы жить, выручил знакомый еврей, не посмотрел, что брюхатая.
— Врешь, сука! — гогочет усач.
Подбежала Наталка к комоду, схватила документы, тычет в нос полицаю: