— Читай, вот наше брачное, а вот метрика на рождение дочери. До девяти научился считать?
Взял усач документы, рассматривает, чешет за ухом, не знает как быть, все же не чужая — украинка. И слезы ребенка отзываются жалостью. Смягчился и другой полицай:
— Пошли, хлопцы, никуда жид не денется.
Наталка своему счастью не верит, выходит с Ганнусей за полицаями, сама хочет видеть, как покинут их дом. На улице сердце болью сдавило: полицаи выводят из ворот соседнего дома избитых евреев, вталкивают в колонну уже изувеченных. Какая ждет участь несчастных? Какая судьба ожидает Фалека?!
Вернулась домой и не знает что делать. Старики Снегуры за час обыска пережили смертные муки, надо забирать Фалека. Куда? Невозможно вести домой, полицаи могут нагрянуть с новой проверкой. Может, перебудет у Гринко?
Вышла с Ганнусей из дома, дошла до Ленартовича, подходит трамвай. Через переднюю дверь заходят немцы, через заднюю — остальные «арийцы». Вагон разделен на две части: в одной — два немца, в другой — теснота, люди жмутся друг к другу. Стоит Наталка на задней площадке, рассматривает прицепной вагон. Ни души, ниже окон черными буквами выклеймлено: «Nur für Juden». Трамвай, как и город, разделен на расистские клетки, и каждый занял свое место. Ну почему она, Наталка, не вошла в пустой еврейский вагон? Нельзя рисковать Ганнусей, надо спасать мужа. Другие почему не заходят? Оштрафуют, изобьют, изувечат — не за то, что еврей, — за сочувствие.
Улица Асныка — строгое многоэтажье домов со старинными узкими окнами. На этой улице нет «люксов» тридцатых годов с имитацией богатства и назойливым шумом в квартирах. Зажиточные буржуа требовали за свои деньги не видимых, а надежных удобств и покоя.
Василя Гринко поселила на Асныка Советская власть, не все соседи встретили доброжелательно. Лишь теперь, шагая по улице, Наталка об этом подумала, в ее деле сосед играет первостепенную роль. А как может судить о соседях? На Снегуров не надеялась — спасли мужа.
Долго звонила к Гринко, затем — к соседям. Старик в манишке, с галстуком-бабочкой, поклонился и шепчет:
— Пана Гринко с супругой вчера забрала шуцполиция. Еще раз поклонился и захлопнул дверь.
Снова идет по Асынка — к кому обратиться за помощью? Пани Гелена Домбровская симпатичная женщина, но и у нее муж еврей — своя беда, свое горе. Пан Костицкий с приходом советов перешел на работу в издательство «Вильна Украина», на собраниях многоречиво рассказывал, как в панской Польше страдали украинцы. Самый неприметный и самый порядочный служащий «Библоса» Андрей Семенович Семенишин заметил тогда: «Интересный у пана характер, и при Польше всегда восторгался!». К пану Костицкому идти ни к чему, наверное, и теперь восторгается. А Семенишин?! Перед глазами стоит: заикающийся, стеснительный. Нелегко живется пану Андрею, на его иждивении жена, теща, двое детишек. При Польше — мизерная должность, нищенская зарплата и при советах не выдвинулся: знал дело, но хода не давала робость. Жил еле-еле, ни к кому не обращался за помощью. К нему обращались, помогал чем мог: советом, деньгами, трудом. И шутил: «Нам все же легче, выручает кормилица Альма». Коза Альма — опора семьи, ее молоко — основа всех блюд. Живут Семенишины скромно, тихо, в собственном маленьком домике около Погулянки — огромного лесопарка на окраине города. Вот к кому надо идти!
Пан Андрей встретил ласково, выслушал, ни о чем не расспрашивая, сказал:
— Пусть приходит пан Фалек!
Пани Стефа приветливо улыбнулась Наталке. Ничего не сказала, подумала: «Что будет с нашими детьми?!»
Человек ходит со своей бедой, — чужую не всегда замечает. Только выйдя от Семенишиных, подумала Наталка о том, в какую опасность ставит супругов и их малолетних детей. Себя успокаивает: «Кому они нужны, кто станет искать в этом домишке?».
Возвратилась домой, уложила спящую Ганнусю в кроватку и пошла к Снегурам.
Посерел Иван Иванович, вздулись вены на лбу, набивает табаком папиросные гильзы, не слушаются руки, дрожат пальцы. Станислава Васильевна штопает носок мужа, притворяется поглощенной работой. Фалек листает старый журнал, рассматривает с чрезвычайным вниманием иллюстрации. Они ждут! Полицаев, Наталку, мук и избавления от них. Поклонилась Наталка старикам Снегурам:
— Спасибо, добрые люди, что в беде не оставили.
Страшно Наталке и Фалеку в своей квартире, ставшей опасной ловушкой. Вторые сутки не смыкают глаз, терзаются грядущими днями, наполненными еще большими бедами. Не хочется об этом говорить, даже думать. А думы, неумолимые думы, не оставляют ни па миг.