На мне была новая форма факультета стихий. Ее глубокий синий цвет, напоминающий грозовое небо, контрастировал с холодным блеском серебряной отделки. На груди, прямо над сердцем, красовалась эмблема — переплетающиеся крылья, символ власти над первоосновами мира. Ткань была плотной, безупречно скроенной и дорогой; я физически ощущала ее вес. Но давило не сукно — на плечи лег невидимый груз ответственности, ожиданий и сотен чужих взглядов, которые мне еще только предстояло вынести.
***
Столовая встретила меня оглушительным пространством. Это был не просто зал, а настоящий собор еды с невероятно высокими сводами, которые терялись в полумраке. Огромные стрельчатые окна впускали внутрь утреннее солнце, и его свет падал на пол широкими, пыльными золотыми полосами, разрезая полумрак. Длинные ряды столов уходили вдаль, казалось, до самой бесконечности, создавая четкую, пугающую геометрию.
Воздух был густым и тяжелым от аппетитных ароматов: здесь смешались запахи только что испеченного хлеба с хрустящей корочкой, шипящего на огне мяса и терпких кухонных трав. Сладкие нотки ягодной выпечки и горьковатый пар свежего чая окутывали уютным коконом, который, впрочем, не мог меня согреть.
Но стоило мне переступить порог и сделать лишь один шаг по гулкому камню, как произошло нечто пугающее. Гул сотен голосов, звон приборов и смех оборвались в одно мгновение. Тишина накрыла зал вакуумом, словно кто-то невидимый резко оборвал звенящую струну.
В ту же секунду я кожей ощутила физический вес десятков, сотен взглядов. Они впивались в меня, как невидимые иглы. Я чувствовала их холодную оценку, жадное любопытство и ядовитое пренебрежение. Кто-то смотрел сверху вниз, с откровенной неприязнью, а кто-то — с тем особенным, острым блеском в глазах, какой бывает только у глубоко затаенной зависти.
Мой взгляд метался по залу, пока не зацепился за стол адептов бытовой магии. Их неброские мантии теплых бежевых и древесных оттенков казались островком спокойствия. На их лицах не было того хищного высокомерия, которое я видела у других, и в груди забрезжила робкая надежда: возможно, здесь меня примут? Возможно, им всё равно, какая на мне форма?
Я направилась к ним, стараясь, чтобы мои шаги звучали уверенно. Но едва я потянулась к краю свободной скамьи, как воздух вокруг словно заледенел. Одна из девушек, не удостоив меня даже мимолетным взглядом и продолжая лениво помешивать кашу, произнесла с такой ядовитой, вкрадчивой мягкостью, что у меня по спине пробежал холодок:
— Интересно, во сколько золотых обошлось это место?
Её слова были тихими, но в наступившей тишине они прозвучали подобно грому.
— Или перед кем нужно было так изящно прогнуться, чтобы пролезть туда, куда простым смертным путь заказан? — подхватил парень напротив. Он откинулся на спинку скамьи, кривя губы в надменной, издевательской усмешке. В его глазах читалось торжество — он видел, как его слова достигли цели.
Эти фразы хлестнули меня по лицу сильнее, чем реальная пощёчина. Обида жгучей волной подкатила к сердцу, а к щекам прилил предательский, лихорадочный жар. Горло сдавило спазмом, и на секунду мне захотелось выкрикнуть им всё, что я о них думаю, защититься, оправдаться… Но я лишь сильнее сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
Я не доставила им удовольствия увидеть мои слезы или услышать мой сорвавшийся голос. Не проронив ни звука, я резко развернулась. Чеканя шаг и глядя прямо перед собой, я прошла мимо рядов замерших студентов к самому дальнему столу в углу зала. Там, в тени и одиночестве, было пусто. И в этой пустоте мне сейчас было гораздо уютнее, чем среди людей.
***
Завтрак превратился в изощренную пытку тишиной. Но это не было то благословенное спокойствие, что приносит отдых — нет, эта тишина была вязкой и тяжелой, как засахаренный мед. Она липла к коже, забивалась в легкие, мешая дышать.
Я ела быстро, почти не чувствуя вкуса изысканных блюд; еда казалась безвкусным картоном. Каждое мое движение — звон ложки о край тарелки или тихий шорох ткани — казалось громом в этом вакууме. Я кожей чувствовала, как десятки глаз сканируют меня: одни — украдкой, из-под прикрытых век, другие — с нескрываемой, обнаженной неприязнью.
Я старательно изучала древесный узор на столе, но ощущение чужого присутствия не покидало. Эти взгляды были почти осязаемыми: холодные и колющие, словно ледяная крошка за шиворотом; лениво-насмешливые, раздевающие до души; и те, что жгли ядовитой завистью, оставляя на сердце невидимые ожоги.