В этот момент его золотые глаза медленно переместились и остановились на мне. Взгляд был настолько тяжелым и пронзительным, что у меня перехватило дыхание. Казалось, он не просто смотрит, а снимает слой за слоем мою кожу, заглядывая в самую суть, туда, где пряталась моя испуганная душа. Внутри всё сжалось, сердце словно обхватила ледяная ладонь, мешая сделать вдох.
— Первое обращение в истинную форму происходит строго в девятнадцать лет, — продолжил Дарион, чеканя каждое слово. Его голос отражался от каменных стен, заставляя стекла в окнах мелко дрожать. — В этот сакральный момент пробуждается истинная магия, и дракон обретает полноту власти над собой. Это и есть наше совершеннолетие.
Он сделал шаг вперед, оперевшись ладонями о холодную поверхность кафедры из черного обсидиана. Свет из высоких окон выхватил его лицо, подчеркнув острые скулы и странный, почти хищный блеск в глазах.
— У людей же, — он произнес это слово с едва уловимой интонацией, в которой не было явного презрения, лишь холодная констатация биологического факта, — всё иначе. Магия, если она вообще присутствует в их хрупких телах, просыпается не раньше двадцати лет. Иногда позже. И, как правило, она слаба, нестабильна и напоминает блуждающий огонек на болоте.
Я мечтала лишь об одном — стать невидимой. Спрятаться за спины сокурсников, зарыться лицом в исписанные страницы конспекта. Но судьба в лице Вэлхарта была неумолима. Профессор вдруг слегка наклонил голову набок и, глядя мне прямо в зрачки, спросил:
— Милая, напомни мне, сколько тебе лет?
В ту же секунду в аудитории воцарилась такая тишина, что было слышно, как пылинки танцуют в лучах света. Смолк шорох перьев, прекратились перешептывания. Десятки взглядов — колючих, высокомерных, любопытных — вонзились в меня, как стрелы.
— Восемнадцать, — выдавила я. Голос прозвучал хрипло, но я отчаянно старалась сохранить хотя бы крупицу достоинства, несмотря на то, что внутри всё завязалось в тугой, болезненный узел.
Брови Вэлхарта медленно, почти картинно поползли вверх. В его лице что-то изменилось — холодная маска треснула, пропуская наружу искреннее, неподдельное удивление.
— Это… невозможно, — произнес он тихим, надтреснутым шепотом. Это не было сомнением в моих словах, скорее ужасом перед тем, что нарушен фундаментальный закон мироздания.
По залу прокатился гул, похожий на шум прибоя перед бурей. Кто-то присвистнул, кто-то восторженно зашептал, а кто-то в страхе отодвинулся от меня, будто я была носителем древнего проклятия.
— Восемнадцать? — выкрикнул кто-то с галерки. — Да как такое может быть? Она же должна быть пустышкой!
— Так ты еще совсем ребенок… — Катарина посмотрела на меня так, будто увидела впервые. В её голосе смешались растерянность и какая-то странная опаска.
Я чувствовала, как пылают мои щеки, как жар заливает шею. В этот момент хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил меня целиком.
Профессор всё еще смотрел на меня. Не мигая, не отводя взгляда, он словно изучал неизвестный науке артефакт, который мог либо спасти мир, либо уничтожить его. В его глазах не было тепла, но и враждебность исчезла, уступив место цепкому, фанатичному интересу ученого.
— Интересно… — произнёс он наконец, и это слово прозвучало так, будто он уже мысленно записал меня в какой-то свой личный список. — Очень интересно.
Я опустила голову, уставившись на свои руки. Пальцы так сильно вцепились в край стола, что костяшки побелели и стали прозрачными. Страх, стыд и какое-то странное, острое предчувствие беды смешались в груди. Я пришла сюда, чтобы учиться, но вместо этого стала главной загадкой Академии, которую каждый мечтал разгадать — или сломать.
***
Звонок прозвенел неожиданно резко, ворвавшись в гнетущую тишину аудитории, словно глухой удар погребального колокола. Звук этот буквально вдребезги разбил застывшее мгновение. Аудитория тут же взорвалась шумом: заскрипели тяжелые деревянные скамьи, зашуршали свитки, послышался приглушенный смех и шепотки, в которых то и дело проскальзывало мое имя. Студенты торопливо собирали вещи, спеша покинуть кабинет истории, но я не могла пошевелиться. Ощущение чужого, нечеловечески пристального взгляда жгло кожу между лопатками, будто меня держали на прицеле невидимого арбалета.
Я заставила свои одеревеневшие пальцы собрать конспекты и поднялась, надеясь затеряться в толпе спин и мантий.
— Вейрин, задержитесь.
Голос профессора не был громким, он не повышал тона, но в этом мягком бархате прозвучала такая сталь, что я замерла на месте, словно наткнулась на невидимую стену.
Катарина, уже стоявшая в дверях, резко обернулась. В её янтарных глазах промелькнула странная смесь опасения и жгучего любопытства. Она на мгновение замешкалась, переводя взгляд с меня на застывшего у кафедры профессора.