— Я подожду тебя в коридоре, у дверей, — тихо бросила она. Её тон не оставлял сомнений: этот инцидент станет главной темой наших вечерних разговоров.
Когда последний студент скрылся за тяжелой дубовой дверью, и эхо их шагов окончательно затихло в коридорах, в аудитории воцарилась тишина — густая, тяжелая, пропитанная запахом старого пергамента и едва уловимым ароматом гари, исходящим от профессора. Дарион Вэлхарт медленно вышел из-за кафедры. Его движения были пугающе плавными, почти хищными; так ступает крупный лесной зверь, выслеживающий добычу, которая уже никуда не денется.
Он остановился в нескольких шагах от меня. Золото его глаз сияло холодным, расчетливым светом.
— Восемнадцать лет… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус, перекатывая его на языке как редкое, терпкое вино.
Я до боли сжала ремень сумки, чувствуя, как кожаный край впивается в ладонь. Костяшки пальцев окончательно побелели.
— Вы сами сказали, что это невозможно, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но в нем прорезалось упрямство.
— Верно, — Дарион едва заметно наклонил голову, и прядь его темных волос скользнула по плечу. — И я до сих пор так считаю. Законы магии и крови не меняются по щелчку пальцев, Вейрин. Если вы здесь и если ваша искра проснулась так рано...
Он сократил расстояние между нами еще на полшага. Теперь я чувствовала исходящий от него жар — драконья кровь в его жилах буквально пылала, создавая вокруг него ауру едва сдерживаемого могущества.
— Скажите, дитя, что вам известно о вашем происхождении? Кто были ваши родители?
— Я… сирота, — ответила я, и это признание повисло в воздухе серой пылью. В этом огромном зале, среди гобеленов с великими предками драконов, моя правда казалась жалкой и пустой. — Я не знаю, кто они.
— Ах, вот оно как… — В его голосе не было сочувствия. Драконы вообще редко знают, что такое жалость. Скорее, это было задумчивое «что ж…», какое издает ученый, обнаружив, что подопытный экземпляр гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд.
Он на мгновение отвел взгляд, глядя куда-то сквозь стену, будто просматривал невидимые архивы памяти, а затем снова впился в мои глаза своим золотым пламенем.
— Слушайте меня внимательно, Вейрин. Наблюдайте за собой. Если почувствуете что-то необычное... Приходите ко мне. Сразу.
Он сделал паузу, и его голос стал еще глубже, вибрируя где-то у меня в груди.
— Неважно, какой это будет час. День или глубокая ночь. Мои двери для вас открыты.
***
Коридор встретил меня могильной тишиной. Воздух здесь казался густым и вязким, как остывающий воск, а полумрак, разгоняемый лишь редкими магическими светильниками, окутывал углы таинственной дымкой. Далекие отголоски студенческой суеты — чей-то смех, хлопок двери, гулкое эхо шагов — доносились словно из другого мира. Здесь же, у дверей аудитории истории, время будто зациклилось.
Катарина стояла, прислонившись спиной к холодной каменной кладке, скрестив руки на груди. В неверном свете факелов её янтарные глаза казались раскаленными углями, внимательно следящими за каждым моим движением. Она выглядела как страж, охраняющий границы своих владений, и в её позе читалось нетерпение, скрытое за маской ледяного спокойствия.
— Ну? — Первый же вопрос хлестнул, как тонкий кожаный хлыст. Голос Катарины был ровным, но в нем вибрировала та властная, требовательная нотка, которая заставляла окружающих невольно вытягиваться в струнку. — О чем он с тобой говорил? Почему легендарный Вэлхарт решил уделить время «человеческому детенышу»?
Я судорожно вздохнула, поправляя сползающую сумку, и постаралась придать лицу максимально безразличное выражение. Сердце всё еще колотилось о ребра после разговора с профессором.
— Ничего особенного, — ответила я, надеясь, что голос не дрогнет. — Просто... уточнял детали моего зачисления.
Катарина чуть склонила голову набок, и её зрачки на мгновение сузились до вертикальных щелок. В этом взгляде было что-то первобытное, хищное — так дракон присматривается к добыче, пытаясь уловить запах страха или тени обмана.
— Ты совершенно не умеешь врать, Вейрин, — произнесла она негромко, и в её словах послышалась опасная уверенность. — Твои пальцы дрожат, а пульс на шее бьется так, будто ты только что убегала от виверны. Но ладно... не буду давить. Пока что.
Она оттолкнулась от стены и пошла вперед. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Каменные плиты пола отзывались на наши шаги глухим, утробным эхом, которое разлеталось под высокими сводами. Катарина шла впереди — её походка была безупречной, исполненной врожденного величия, походкой существа, которое твердо знает: мир принадлежит ему.