Мы шли в молчании, нарушаемом лишь шелестом её дорогой мантии и редким звоном колокола, доносившимся из южной башни. Тишина затягивалась, становясь неуютной, пока Катарина вдруг не заговорила, не оборачиваясь:
— Знаешь... я наблюдала за тобой сегодня. Ты и правда не похожа на тех людей, которых я встречала раньше. .
— Это... стоит считать комплиментом? — осторожно уточнила я. Между лопатками всё еще покалывало от осознания того, насколько я здесь чужая.
Катарина усмехнулась уголком губ. В этой мимолетной улыбке странным образом уживались холодная насмешка и некое подобие одобрения.
— Не знаю. Может быть, — она на секунду замедлила шаг и бросила на меня короткий, сканирующий взгляд через плечо. — Ты всё еще человек, Вейрин. Твое присутствие здесь — вызов для многих. Но... возможно, мы и подружимся.
Я от неожиданности замерла, удивленно вскинув брови. Услышать такое от чистокровной драконицы было сродни падению звезды на голову. Но она уже отвернулась, делая вид, что бросила самую незначительную фразу в своей жизни.
— Только не обольщайся, — добавила она с тенью иронии, когда мы подошли к широкой винтовой лестнице. — Дружба со мной — это не прогулка по цветущему саду. Это, скорее, прыжок в жерло вулкана. Ты либо закалишься, либо сгоришь дотла.
Я посмотрела на её прямую спину, на гордо поднятую голову и вдруг почувствовала, как внутри, в самом центре того ледяного узла страха, зародилось крошечное тепло.
— Я и не рассчитывала на легкий путь, — ответила я, и на этот раз её улыбка стала чуть шире и искреннее, хотя в ней всё еще чувствовался вкус стали.
Когда мы начали спускаться, я поймала себя на мысли, что впервые за этот бесконечный день мне не хочется исчезнуть. Это была странная, колючая поддержка в истинно драконьем стиле, но сейчас она была мне необходима больше, чем любой учебник магии.
Невидимая нить
Дни в Академии превратились в безумный, стремительный водоворот. Недели пролетали, как искры от костра, оставляя после себя лишь пепел усталости и бесконечные чернильные пятна на пальцах. Моя жизнь сузилась до размеров учебных аудиторий, библиотечных залов и тесной комнаты в общежитии. Лекции сменялись практическими занятиями, тренировки — бесконечным переписыванием свитков. Сон превратился в капризное божество, которое посещало меня лишь на пару часов, и то урывками, в которых мне снились пульсирующие магические контуры и строгие лица наставников.
Отношение окружающих застыло на отметке «арктический холод». Сверстники-драконы всё так же смотрели на меня свысока, словно я была не живым человеком, а досадным дефектом в их безупречной картине мира. Иногда это было открытое, сочащееся ядом презрение: брошенные в спину смешки, намеренно громкий шепот о «человеческой посредственности», захлопнутые прямо перед моим носом двери. Иногда — ледяное безразличие, от которого становилось еще тошнее: меня просто не замечали, обходя, как неодушевленный предмет. Весь мир Академии, казалось, высек на камне мой приговор: «Чужая. Ошибка. Временно».
Лишь Катарина оставалась тем самым скалистым островком среди этого враждебного океана. Мы не стали подругами в привычном смысле — пропасть между наследницей драконьего рода и сиротой была слишком велика, — но между нами зародилось нечто иное. Хрупкое, негласное перемирие. Она никогда не пыталась меня утешить и не вытирала мне слезы, если что-то не выходило. Вместо этого она могла резко бросить через плечо верное ударение в заклинании или, заметив мою ошибку в плетении, раздраженно постучать пальцем по пергаменту, указывая на неверную руну. Это была её помощь — жесткая, безэмоциональная, но бесценная.
Я училась с яростью обреченной. Днем я впитывала каждое слово профессоров, а ночью, когда даже магические светильники в коридорах начинали мерцать от нехватки сил, я сидела при огарке свечи. Пальцы сводило судорогой от отработки пассов, глаза слезились от мелкого шрифта древних гримуаров, но я не сдавалась.
И плоды этой одержимости начали созревать.
Те заклинания, что раньше безвольно осыпались пеплом, теперь замирали в воздухе, мерцая послушным светом. Потоки магии больше не обжигали и не выскальзывали, как разъяренные змеи; они начали откликаться, узнавать мою волю, течь по венам тонким, вибрирующим теплом. Я начала чувствовать мир иначе — кожей, кончиками волос, самим дыханием.